— Надень, — кинул он ее Маше, — и подними воротник!

Бандиты были уже в вагоне. Стал слышен их топот и хриплый смех.

— Таможенный досмотр! — закричали они. — Всем оставаться на местах, из купе не выходить и не выглядывать! Стреляем без предупреждения!

До этой Машки наконец-то стало доходить. Весь ужас создавшегося положения… Эх, ведь правильно мама говорила: не родись красивой, а родись счастливой. Про себя… Но это роли сейчас не играло, потому что формула — универсальная.

Наконец-то Машка перестала болтать, а молча надела, что ей сказали. И зажалась в угол купе… Но разве ее не заметить! Она же большая!.. Накрыть ее, что ли, чем-нибудь?.. Или сказать, что она больная?.. Что у нее оспа или бубонная чума?

Но тогда вообще, — возьмут и пристрелят. Из брезгливости.

Это же надо, — так прокатиться! Это же надо, — так бездарно залететь!.. И куда он только смотрел раньше. Как только забыл, в какой стране живет!..

Маша по-прежнему не могла прийти в себя от изумления. Иван готовился ее защищать! Этот мальчик, за которым необходим глаз да глаз, который нуждается в воспитании и в хорошем образовании, которому сейчас нужно быть не здесь, а сидеть на уроке за школьной партой, а после уроков играть в футбол или делать домашние задания, — этот мальчик хочет оградить ее от каких-то ужасных людей, которые вот-вот ворвутся в их купе… Все-таки, если существуют на свете высшие существа, то это — настоящие мужчины. Такие, как он.

Таможенный досмотр приближался. Из соседних купе, все ближе и ближе к ним, слышались испуганные возгласы, и грубые уверенные голоса. А перед вагоном, у дверей, стала накапливаться кучка насмерть перепуганных людей, окруженных увешенными оружием грязными людьми.

Наконец, открылась дверь и в их купе. В проеме показалось давно не бритое масляное какое-то лицо. Посреди которого расположились маленькие узкие, но какие-то очень острые, глазки.

— В штаны еще не наложили, от страха? — бодро спросил бандит. — Не боись!.. Золото, электронику, деньги и прочие ценности, — на стол. Кто чего утаит, а я найду, — немедленный расстрел. Одного бережливого уже кокнули. Кровищи было!.. Так что, пошустрей…

После этого он заметил забившуюся в угол Машу.

И прервал свой монолог на полуслове.

Уставился на нее, как баран, на новые ворота, — и не мог вымолвить больше ни слова.

Она сидела там, укутавшись в джинсовую курточку, с поднятым, по приказу Ивана, воротником. Сидела, и смотрела на бандита. Огромными черными, как непроглядная ночь, глазами.

— Иван, — сказала она ровно в наступившей тишине. — Без глупостей!

И Иван, который было решился пойти на врага в рукопашную, послушался. Опять вернулся на исходную позицию. Но запыхтел при этом, как паровоз.

Бандит бросил взгляд на Ивана, не нашел в нем никакой угрозы, и снова перевел его на Машу. А Иван пыхтел и пыхтел, — никак не мог остановиться. Словно бы в нем развели столько пару, что хватило бы на десяток паровозов.

— Мужики! — вдруг каким-то осевшим фальцетом попытался крикнуть бандит. — Мужики, идите сюда!

Через несколько секунд дверь в купе распахнулась по всей своей ширине, и внутрь заглянуло еще двое или трое его товарищей.

— Ну? — спросили они корешка. И после этого тоже заметили Машу.

Потому что, несмотря на курточку и поднятый воротник, не заметить ее было невозможно.

Опять воцарилось молчание. Слышно было, как где-то невдалеке судорожно плачет женщина, а на улице, у входа в вагон, то разгорается, то затихает вновь какой-то разговор.

— Эй! — наконец-то спросил один из разбойников.