От неё исходило что-то такое, чего принцесса не могла описать словами, какое-то ощущение тепла, доброты, безграничного света. Ей хотелось верить, верить, не задумываясь, просто потому, что по-другому нельзя. Пожалуй, светлая — это как раз то слово, которое полностью передавало ощущение от её образа. Скажешь: светлая и нежная — и представишь её.

Не может быть эта девушка внучкой брюзжащего о патриархальной нравственности старика, блюстителя пыльной старины. Она совершенно на него не похожа, даже разрез глаз как будто другой.

Наверное, Стелла слишком пристально смотрела на неё, потому что девушка потупила глаза и прошептала, словно прочитав её мысли:

— Я приёмная.

Принцессе стало стыдно. Какое, собственно, её дело, по какому праву она вмешивается в чужие дела? Вот, сама того не желая, разбередила сердечную рану этой милой девушке, которая не сделала ей ничего дурного. Она ведь, наверное, и сейчас остро переживает боль от смерти родителей.

Стелла поела и, стараясь не смотреть на внучку хозяина, вышла. Ей хотелось на воздух, побродить по Зодчару, хотя, судя по утренним наблюдениям, он этого не заслуживал. Дыра дырой, несмотря на то, что находится на территории «цветущего храма культуры и искусств».

На крыльце, нежась в теплых лучах весеннего солнца, сидел Сикваст. Принцесса чуть не налетела на него и в качестве извинений вынуждена была завязать ни к чему не обязывающий разговор. Когда говорить было уже не о чем, девушка вспомнила о неожиданной встрече на кухне и так, между делом, спросила:

— Я видела на кухне девушку с ореховыми глазами. Это Ваша внучка? Как её зовут?

— Какая внучка? — удивился Сикваст. — У меня нет никакой внучки с ореховыми глазами.

— Но она сказала… — Принцесса, решительно, ничего не понимала. — А, ну да! — внезапно осенило её. — Она же приёмная!

— У меня нет приёмной внучки, — упрямо повторил зодчарец. — Моя единственная внучка уже два года, как замужем, а на кухне готовит незамужняя сестра невестки.

— Так если это она, то почему сразу не сказала…

— Брайя? Она бы обязательно сказала, язык у неё длинный! А та, которую Вы видели, нам чужая. Так, приходит иногда, вьётся вокруг, говорит всякие глупости. Знаете, она иногда носит белое платье с алым поясом. — Он произнёс это так, будто это было преступлением. — Ей бы поскорее выйти замуж, а не смущать покой горожан своими побрякушками.

— Какими побрякушками? — удивилась девушка. — На ней ничего не было, когда я…

— Она очень странная, — пробормотал зодчарец, дав понять, что разговор на эту тему окончен.

Глава X

Окрашенные пунцовеющим албани деревья с унылыми конными патрулями на границе остались позади, впереди была только степь, широкая и бесконечная степь Скаллинара, с крошечными вкраплениями зелени в поймах рек.

Давным-давно какой-то поэт, побывавший почти во всех странах Мендиара, назвал Скаллинар «степью без конца и начала». «Нет более подходящего места для жизни, чем этот край, — писал он. — Однако, его жители не ценят своей земли, занимаясь выпасом скота». Конечно, с ним можно и нужно было поспорить, но единственное, в чём был прав этот экстравагантный субъект, это то, что синонимом Скаллинара была степь.

Стелла с трудом стреножила Ферсидара. Она с радостью проучила бы его, но сейчас боялась: ей почему-то казалось, что в этой стране правят лошадиные боги.