Вспоминал Кирик еще и неторопливые беседы о таинстве миропомазания, через которое проливается в новопросветленную душу вода, текущая в жизнь вечную, уведомляется благодать духа святого, который укрепляет и совершенствует ее в жизни христианской, схождение которого от силы к силе должно быть постоянным и непрерывным. Попутно Кирик вспоминал все высказывания об этом высоком таинстве, начиная от апостола Павла, который крестил некоторых в Эфесе и сразу же преподал им святой дух. И собор лаодикийский постановлял: "Надлежит просветленным после крещения быть помазанными помазанием небесным и причастными быть к царствию божию". И преподобный Тертулиан речет: "Выйдя из купели, мы помазываемся благословенным помазанием", а святой Кирилл Иерусалимский говорит так: "Вам, когда вышли вы из купели священных вод, преподано помазание, в соответствии с тем, каким Христос помазался". Из купели священных вод это звучало торжественно, и Кирику даже страшно стало вдруг от той торжественности, которая так не отвечала нечестивой суете вокруг котелка и жбана с питием. Кирик встал и отошел от костра. Пройдя мимо коней, которые спокойно паслись неподалеку, пробрался сквозь кусты лозняка, посмотрел, не отвязалась ли их лодка, собственно и не лодка, а крытый кораблец, уютный и красивый, а теперь еще и вельми драгоценный, благодаря сосудам со священным миром. Кирик проверил прочность веревки, которой судно было привязано к стволу дерева, немного постоял, успокаиваясь от тихого шелеста волн, и неторопливо направился назад к костру, несмотря на то что ему вовсе не хотелось там быть.

Пустой котелок был перевернут на бок, юноша Маркерий снова был связан по рукам и ногам; игумен и Стрижак, опорожнив первый жбан, бросили его в угасающий костер. Кирик велел послушникам подбросить дров, потому что костер должен гореть всю ночь. Пьяный Стрижак принес еще один жбан и снова подал его игумену, а тот не отказался, потому что, наверное, жаждал вознаградить себя за напряжение, в котором он жил в Киеве среди высокоумных и чрезмерно торжественных иереев. Понемногу пил и Немой, хотя по нему и не видно было, зато Стрижак уже был пьян до предела. Он еще побулькал из жбана, отбросил посудину, не заботясь больше о ней, дико огляделся вокруг, неожиданно начал срывать с себя одежды. Снял верхнюю хламиду, бросив игумену с криком: "На, дурак!" Кирику протянул сорочку: "Бери, свинья!" Послушнику швырнул шапчонку: "Дарю тебе, осел!" Другому послушнику достались порты: "Хватай, рабский отброс!" Отдав всё, он остался в одной нижней сорочке. Наблюдая за тем, как Стрижак разбрасывает свое тряпье, связанный Маркерий с ненавистью сверкал глазами, ненавидя всех здесь, а прежде всего - упившегося костлявого болтуна.

Игумену достался "дурак", но он не обиделся, потому что не придавал значения словам, да и не считал себя никогда слишком умным, к тому же был в таком опьянении, когда слова о человека ударяются, будто капли дождя о крепкую крышу. Кирик был назван "свиньей", а Кирик не пил ничего, кроме воды, сознание у него было не помраченным, и хотя он и стремился мысленно уходить в высокое и далекое от этой неприглядной попойки, но вот таким грубым образом его тоже втянули в круг людей никчемных, к тому же и назвали столь оскорбительно. И это в то время, когда игумен, этот туго натянутый барабан, этот медный сосуд звенящий, этот болван бездумный получил всего лишь "дурака", а ему, Кирику, досталась "свинья"! Дурака он бы стерпел, потому что никто не может считаться предельно умным, бездонен кладезь знаний, и никому не дано достичь дна с золотым песком всезнания, однако же назвать "свиньей" человека, столь отдаленного от всех дел, унизительных и грязных? "Свинья" могла бы еще пристать игумену, хотя и он был ближе не к свинье, а к какой-нибудь рогатой скотине, упрямой и тупой, твердолобой и толстокожей, словно тур.