Кирик молчал, зачем связываться с пьяным и безумным, он изо всех сил старался не дать заполнить свою душу озлоблением, но все равно не мог ничего поделать, этот пьяный расстриженный поп хоть кого довел бы до исступления, Кирик невольно начал придумывать, как бы надлежащим и достойным образом отплатить Стрижаку, но это не могла быть месть, ибо не к лицу слуге господнему быть мстительным, - он призван в этот мир лишь для добродетели, поэтому следовало найти способ совершить добродетель вообще, а для Стрижака чтобы это обратилось во зло. Кирик сидел окаменело, не осматривался по сторонам, не слушал пьяных разглагольствований Стрижака, ничего, казалось, не видел, сосредоточенный на своих мыслях, на самом же деле он настороженно выслеживал и примечал все, что происходило у костра: и то, как начал дремать Немой, прилаживаясь уснуть прямо у огня, и как все глубже и глубже погружался в дремоту отец игумен, который все еще прислушивался к сытости своего чрева, но уже вот-вот должен был либо свалиться тут сонным, либо велеть послушникам отвести его для отдыха на кораблец, и то, как напряженно лежит связанный Маркерий, остро постреливая своими черными глазами так, словно ждет откуда-то спасения, но откуда же?

Наконец Стрижак совсем свалился, язык не подчинялся ему, вскоре он захрапел, как старый вепрь перед гибелью. Тогда и игумен, который, видно, ради приличия досиживал здесь, махнул послушникам, и они сопроводили его на суденышко.

Кирик сидел теперь наедине с Маркерием, потому что Стрижак и Немой спали, а сонный - что мертвый.

- Виновен? - спросил Кирик мягко и сочувственно. - Ежели виновен, скажи, помолюсь за тебя, за душу.

- Нет! - подскочил Маркерий. - Было так, как ты рассказывал.

- Все на свете повторяется, в особенности же зло и кривда повторяются часто. Правда встречается реже. Куда же ты бежал?

- Не знаю.

- Человек должен знать.

- А я не знал. Лишь бы убежать!

- Вот где твой грех, - словно бы даже с радостью промолвил Кирик. - В бегстве он. Потому и должен ты искупить его в путах ременных. Каешься?

Маркерий молчал, через плечо с ненавистью посматривая на желтолицего занудливого монаха. Он только прикидывался сочувствующим, на самом же деле он, наверное, такой же жестокий, как и Стрижак. Но у Стрижака было преимущество перед Маркерием в силе, к тому же ему помогал Немой, а этот дохлый монах ни капельки не пугал парня, поэтому, с нескрываемой ненавистью глядя на Кирика, стараясь перехватить его блуждающий взгляд, Маркерий начал придвигаться к огню. Для этого приходилось делать множество лишних неуклюжих движений связанными ногами, и плечами, и спиной, парень извивался на твердой земле, торопился как можно скорее приблизиться к огню, в то же время боясь неосторожным шорохом или треском палки под собой разбудить Стрижака. Кирика он не принимал во внимание. И когда наконец поймал перепуганный взгляд монаха, прошептал сквозь зубы:

- Молчи, иначе перегрызу горло!

Кирик раскрыл рот, но не закричал, а занемел еще больше, занес руку, чтобы перекреститься, но не смог сделать и этого. Потому что связанный уже добрался к костру, выставил над пламенем ноги и начал жечь свои путы. Запахло паленым, горели ремни, которыми связан был Маркерий, но горела ведь и кожа у него на ногах, парень добровольно жег себя сам, лишь бы только...

Кирик закрыл глаза, чтобы не видеть такого страха. Он много знал о муках святых и мучеников. Еще жестокосердный Нерон после того, как поджег Рим, обвинил в этом поджоге крестьян, и всех, кого схватили, обматывали клочьями, обливали смолой и поджигали ночью для освещения садов Нероновых. Или же расправа над Иоанном Богословом, которого привезли из Эфеса в Рим и бросили в котел с кипящим маслом, из которого он вышел невредимым только благодаря вмешательству силы божьей, о явлении которой и написал впоследствии, сосланный на остров Патмос.