Ранее уже говорилось, что телесное несовершенство загоняло Кирика в край мечтаний и умствований, а из той страны, как известно, трудно спускаться на грешную землю, мысль витает в высях шестикрыло, будто серафим, в этом бесконечная привлекательность, в этом величие, а еще больше, быть может, испорченность, которая неуклонно приводит к полнейшему неумению становиться хотя бы на короткое время на один уровень с людьми непохожими на тебя и понять их. Ибо разве же сильный телом может понять слабого? Он либо насмехается над ним, либо угнетает, не останавливаясь даже перед уничтожением без всякой на то потребности, хотя вообще невозможно оправдать какие бы то ни было ссылки на потребности и необходимости, когда речь идет об уничтожении человека.

Так почему же тогда умный должен опускаться до уровня дурака, да еще терпеть от него унижения?

Кирик тяжко обиделся на "свинью" и выразил свою обиду немедля, громко и недвусмысленно.

- Что?! - пьяно закричал Стрижак. - Обижаешься, отче слабосильный? А это потому, что не вкушаешь с нами и не употребляешь. Не правда ли, игумен?

Игумен тяжело дышал, его огромное чрево колыхалось под рясой. Никто не выступил на защиту Кирика, и с монаха сошла благость, черная злость заслонила ему глаза, а голову неотвратимо заполняли проклятия: проклятие беспутным, проклятие пьяницам, проклятие грубым, проклятие невеждам, проклятие хамам, проклятие жестоким, проклятие нечестивым, проклятие неправедным, проклятие насильникам, проклятие чванливым, проклятие хвастливым, проклятие словоблудам, проклятие клятым, проклятие проклятым, проклятие заклятым.

- Боже праведный, - пробормотал, отгоняя от себя бесов ненависти, Кирик, - очисти уста мои и помыслы от проклятий напрасных и неправедных, недостойных, унизительных, злых, дай возвеличиться над грязью и ничтожеством.

Но Стрижак не пустил Кирика в высокие сферы. Он снова возвратил его на грешную землю, снова забормотал что-то про Николая-чудотворца, про двух Николаев, ибо один ведь был тот, что с конем, как уже сказано, а другой вот сидит немой и безмолвный, потому что чудеса творятся без речи и в не одинаковых ипостасях, и хотя оба имеют лики одинаковые, но у одного борода черная, а у другого светло-русая с проседью, но это лишь видимость и указание на одновременное существование двух стихий в этой земле, а именно: на степь с ее черными ветрами зноя, с черными всадниками и женщинами темными, как их Воеводиха, на которой так ожегся греховный отрок Маркерий, а также на пущи белоберезовые, беловетровые, светловодные...

Игумен спал сидя, лишь время от времени у него что-то урчало в животе, и у Стрижака еще хватило духу дотянуться до него, хлопнуть по плечу.

- Ага, - захохотал Стрижак, - страдаешь, отец игумен? А я знаю способ, как отучить человека от пьянства. Скажем, сжечь ласточкины ноги, растереть в порошок и давать пьянице в питие. Или же достать совиное яйцо, сварить и несколько дней подмешивать в пищу. Или же взять жабу зеленую, высушить, стереть в порошок и тоже давать во влагу. Брат Кирик, видно, пробовал тертую жабу, потому как не пьет!

Кирик молчал, зачем связываться с пьяным и безумным, он изо всех сил старался не дать заполнить свою душу озлоблением, но все равно не мог ничего поделать, этот пьяный расстриженный поп хоть кого довел бы до исступления, Кирик невольно начал придумывать, как бы надлежащим и достойным образом отплатить Стрижаку, но это не могла быть месть, ибо не к лицу слуге господнему быть мстительным, - он призван в этот мир лишь для добродетели, поэтому следовало найти способ совершить добродетель вообще, а для Стрижака чтобы это обратилось во зло.