"Ловили ветра в поле" - с этими словами встал Стрижак перед Воеводой Мостовиком, встал уже в портах, отдохнувший после круглосуточного сна: спали они с Немым целый день в плавнях, чтобы не позориться Стрижаку засветло голыми ногами в Мостище, а потом ночью пробрались в дом Стрижака, да еще и там спали до утра, потому что не станешь ведь стучать к Воеводе в полночь, имея в руках лишь ветер с поля. Кроме того, справедливо рассуждал Стрижак, время убивает в человеке остроту памяти, - стало быть, чем дольше они не будут появляться у Воеводы, тем спокойнее в конце концов воспримет он сообщение о бесплодности их погони. Но Стрижак не принял во внимание дремучей ограниченности Мостовика, присущей ему, как и всем людям, сосредоточенным лишь на одном деле в течение всей своей жизни. Воевода же, прикованный только к мосту и озабоченный своим властвованием на мосту, обладал ограниченностью просто бесконечной, если можно так выразиться без риска быть смешным. И если уж такой человек решал кого-то наказать, то ничто не могло отвлечь его от этого намерения, он помнил только об этом, не думая ни о чем другом.

- Где он? - мрачно спросил Воевода, увидев перед собой Стрижака и Немого, спросил так, будто они отлучались только на миг, лишь выбежали за дверь, чтобы схватить и привести к своему повелителю преступного беглеца, и это произошло не несколько дней назад и не в глубокой тайне воеводского дома, а только что, у всех на виду.

Вот тогда Стрижак и произнес свои беззаботные слова о ветре в поле. Но Мостовик оставил без внимания игривость слов Стрижака, он был сосредоточен на своем твердом решении, для осуществления которого не хватало лишь самого главного: жертвы.

- Он где? - уже грозно спросил Воевода, делая ударение на "он", чтобы этот языкатый воеводский дармоед наконец понял: властители не любят шуток.

Но Стрижак, заранее смакуя свою удачно выдуманную брехню, которую он должен был изложить перед Воеводой, не был обескуражен грозным взглядом Мостовика, беззаботно развел руками:

- Нет. И не только беглеца нет, но и...

Он хотел добавить: "коней", но Воеводу не интересовало ничто, кроме Маркерия, он, быть может, и не услышал бы даже про коней или не придал бы значения пропаже, его внимание не могло быть гибким настолько, чтобы мгновенно рассредоточиться еще и на коней, - он помнил только о злоумышленнике.

- Не догнали? - Воевода улыбнулся той зловещей улыбкой, подлинный смысл которой знал здесь только Шморгайлик, но и Шморгайлик не мог помочь делу, хотя Мостовик и поглядывал на него вопросительно. Если бы все происходило здесь, в Мостище, Шморгайлик непременно подсмотрел бы и подслушал все, но ведь эти двое болтались где-то несколько дней в лесах и полях, кто их там видел, и кто слышал, и что тут скажешь?!

Шморгайлик лишь переступал с ноги на ногу и виновато хмурился. Тайком он радовался, что этим двум, наконец, влетит, еще неизвестно, чем все это для них закончится, он же, Шморгайлик, - в стороне. Он будет потирать руки и жать жито, как поют мостищане.

Однако то, что он услышал от Стрижака, нагнало на Шморгайлика такой страх, что он вмиг забыл и о потирании рук и о зеленом жите. Потому что Стрижак беззаботно промолвил:

- Никому еще не удавалось догнать того, кто и не думал убегать.

- Не думал убегать? - Мостовик глянул на него исподлобья. - Кто не думал убегать?

- А никто не думал, - не испугался Стрижак.

- А он? - сказал Воевода, упрямо не называя Маркерия, но одновременно подчеркивая этим, что речь здесь идет только о нем.

- И он не убегал, а сидит где-то в Мостище, прячется под материной юбкой или еще где-нибудь. А мы гнались за ветром в поле и не могли бы его догнать и до окончания века, а только натолкнулись на разбойников, отнявших у нас коней и чуть было самих нас не прикончивших... Только Николай-чудотворец...

Воевода остановил Стрижака движением руки.