Может быть, в Кровавое воскресенье Калинин или Макаренко, получив удар по голове…

— Хватит, — сказал первый секретарь. — Мне кажется, вы на старости лет задумали самиздатовский труд и рветесь в спецхран за спецданными, а меня принимаете за дурака, который своими руками подпишет ходатайство диссиденту.

— Как вы меня быстро раскусили, — проскрежетал зубами глубокий старик.

Василий Панкратьевич злорадно и довольно хмыкнул, забрал у юноши портфель из крокодиловой кожи и укатил.

Оставшись вдвоем у дверей милиции, Аркадий Чудин и Макар Евграфович немедленно подружились…

Между тем фасовщик Никита Чертиков, существовавший в действительности, а не бывший домыслом старика, этакий великовозрастный балбесина, которого заведующая подавала в ощущениях назойливым покупателям, сидел в подсобке на разделочном столе, болтал ногами и пытался жонглировать десятыми яйцами, занимая глотку беспорядочной трелью…

Между тем секретарша Чугунова, не слышавшая концовку разговора первого секретаря с Макаром Евграфовичем, но предупреждая возможные события, позвонила старой подруге — заведующей магазином «Молочный» — и передала, что на фасовщика Чертикова приходил жаловаться какой-то дед — дворник ЖЭКа-4, проживающий по адресу… сам по себе вроде бы никто, а там бес знает, на что он способен…

Между тем заведующая, она же Антонина Поликарповна, порыскав в столах подчиненных и выудив только учебник русского языка для третьеклассников, но вполне им удовлетворившись, вторглась в подсобку, выбила из рук Никиты уцелевшие яйца и, сунув ему учебник, рявкнула:

— Учись считать до десяти, дурак! Два дня тебе даю. А сейчас немедленно…

— «Пугало пугает», — прочитал фасовщик, — а попугай попугивает, — добавил он от себя, желая развеселить шуткой заведующую.

— Господи, когда же тебя, дурака, в армию заберут? — воскликнула Антонина Поликарповна.

— Скоро, — пробурчал Никита, бросая учебник под стол к разбитым яйцам.

— Господи, когда же скоро?! — воскликнула Антонина Поликарповна.

— А будете ругаться, я вашего сына от шпаны зарекусь спасать. Пусть бьют Леню, — пробурчал Никита.

— Господи, когда же Леня вырастет! — воскликнула Антонина Поликарповна.

— Никогда он не вырастет, — пробурчал Никита.

— Иди немедленно к деду вот по этому адресу, извинись и отдай десятое яйцо, — приказала заведующая. — Наври что-нибудь, вроде к Девятому мая велели нарисовать плакат, и ты так крепко задумался…

— Нет, я в глаза врать не стану, я лучше правду скажу, — ответил фасовщик. — Я за своего друга переживал, за футболиста Парамонова из «Торпедо». Как вспомню про матч, а я даже «поболеть» не могу, стою тут в подвале, тухлые яйца по пакетам раскладываю, увижу, как наяву, спину с номером девять и вот от злости беру в кулак десятое яйцо и до хруста…

— Дурак! — сказала Антонина Поликарповна. — Этот радетель за десятое яйцо, может, футбол ненавидит, а сам фронтовик и тебя за Девятое мая по голове погладит.

— Тогда я и навру, и правду скажу, чтоб все честно было.

— А если он тебе про свою поломанную жизнь станет рассказывать, так ты слушай и поддакивай, близко к сердцу прими, если понадобится, — надоумила Антонина Поликарповна. — А на всякий случай купи тетрадку за четырнадцать копеек и напиши сверху «Книга жалоб». Если упрется дед, дай ему тетрадь, пусть пишет что хочет…

На улице Макар Евграфович совершенно не годился для взаимной беседы, потому что зимой ходил без шапки и ладонями грел уши, жертвуя слухом.