— Да помиримся, помиримся, — устало вздохнула я. — Можешь считать, что уже помирились. Только не надо провожать меня домой! Мне очень плохо, на душе ужасно гадко. Ты — хороший парень и во се это влез, не подумав. Но мне надо успокоиться, чтобы начать относиться к тебе адекватно.

Он кивнул, как-то горестно и обиженно покосился на урну, в которой золотилась фольга от мороженого, и отступил, давая мне дорогу. В то, что уже в метро мне не придется ни с кем беседовать, верилось слабо.

— Пока! — против воли сорвалось с моих губ едва ли не с сочувствием. — Пока… И тоже не думай, что я — такая уж стерва.

— Я и не думаю, — печально, но уверенно ответствовал Леха. На том мы и расстались. Я, надвинув капюшон на самые глаза, поспешила к метро. Он остался подпирать фонарный столб и тосковать о мороженом, которое, не доставив никому радости, бесславно погибло в урне…

Дома я первым делом в голос заревела — в транспорте делать это было как-то неловко. Сняла кофту и в лихорадочном темпе навела порядок на кухне (надо же было так забаррикадироваться?! Змея! . Змея!.. Тьфу!). С отвращением выудила «пискульку» из вентиляции и села плакать уже в комфортных условиях.

В то, что этот кошмар закончился, до сих пор не верилось. Неужели в любую секунду я могу сесть в самолет, улететь в Новосибирск и меня больше никто и никогда не станет пугать отрубленными руками и кровавыми тапочками? Похоже, так оно и есть. Дома будет хорошо! Там театр, друзья. Ленка Журавлева, в отличие от Каюмовой, неспособная на гнусности. Там Пашков…

Через несколько секунд я с удивлением осознала одну вещь: мысль о Пашкове не сопровождалась привычным уже щемящим, болезненным, но все же немного приятным чувством. Только глухое раздражение — и все! Еще немного посидев на полу возле стены, я встала, прошла в комнату, выудила из книжки фотографию моего ненаглядного все в тех же стильных очках с грустной и умной полуулыбкой на устах. И тут же, к моему искреннему ужасу, глухое раздражение сменилось раздражением более чем явным! Мне вдруг захотелось изорвать снимок в клочки, поджечь на блюдечке и спустить в унитаз. Не больше и не меньше!

И из-за этого человека я чувствую себя виноватой! Плохо о нем подумала, ну надо же! Да в моих кошмарных фантазиях, в образе маньяка-убийцы, он, по крайней мере, являлся за мной в Москву, потрясенный моей изменой, измученный моим отсутствием! А в реальной жизни ему, похоже, было абсолютно начхать на то, где я и что со мной. Ну, уехала — и уехала! Жива — не жива, здорова — не здорова? Плевать! Он летал в Москву великое множество раз, он знал, как трудно здесь устроиться. В конце концов, он знал, что я тоскую без него!.. Из-за него и только из-за него я влезла во всю эту историю, а он не только не приехал меня спасти. Он не приехал вообще!

Уронив голову на руки, я заплакала горько и безутешно. Но почему-то от этих слез становилось легче, как будто они смывали с моих легких толстую, грубую коросту, мешавшую нормально дышать…

А в девять утра меня разбудил звонок в дверь. Вообще-то я намеревалась проспать часов до одиннадцати, поэтому открывать пошла не только со смутной тревогой, но и с недовольством. Кто это мог быть? Не очередной ли призрак, символизирующий продолжение игры? Пожалуй, это было бы уже не просто безвкусно, а глупо. Скорее всего, какой-нибудь бодрый коммивояжер: «Добрый день, сегодня фирма „АВС“ проводит презентацию своей продукции…» Однако это оказался не призрак и не коммивояжер, а Леха.

— Привет, — сказал он, правым плечом протискиваясь на территорию моей квартиры, а левой ногой все еще стоя в коридоре. — Ну что, поехали?

— Ты откуда мой адрес узнал? — изумилась я, отказываясь верить собственным глазам.