— Мы к вашим услугам, любезный доктор.

— Когда вы думаете начать вашу экспедицию?

— Не ранее двух лет, — ответил эль-Темин, — назначить эту отсрочку предписывало мне благоразумие, и ее следует скорее удлинить, чем уменьшить.

— Что должен я делать в это время?

— Учиться арабскому языку, объезжать Марокко, изучать его историю, легенды, нравы, верования, суеверия, — словом, забыть Европу и стать мусульманином, потому что мы можем войти в Тимбукту только как мусульмане; если бы там стали сомневаться в этом, вы с Барте должны быть в состоянии поддерживать публичное состязание, по обычаям страны, со всеми учеными, сантонами и марабутами Песчаного Города. Медицинская школа в Феце славится во всей Сахаре, вам надо отправиться туда… Знакомьтесь как можно более с восточной наукой, это будет для вас легко… Барте изучает теперь всех казуистов корана… Видите ли, дело идет о том, чтобы не лишиться жизни в самой странной, самой опасной и самой необычной экспедиции, какую когда-либо предпринимала живая душа… В эти два года всем нам предоставляется полная свобода во всем, совершенная независимость друг от друга; вы может быть, месяцами не будете видеть нас, вы можете отлучаться на срок, какой захотите, и мы не будем следить за вами… Мы будем как можно менее, разъезжать вместе, потому что я прошу вас сродниться с восточными обычаями, а что невозможно, когда живешь с европейцами; язык и нравы родной страны всегда одержат верх. Я вас представлю двум врачам султана, его поэту и историографу; и в их обществе вы за шесть месяцев научитесь большему, чем за два года в нашем. Вам открыт неограниченный кредит у Соларио Перейра, моих банкиров в Танжере. Берите сколько хотите, моя алмазная копь усыплет золотом дорогу от Гибралтара до Москвы. Каждый вечер те из нас, которые будут в Танжере, должны сходиться за обедом в хрустальной зале… Это все, что вы желали знать?

— Вы предупреждаете мои вопросы. Мне остается только просить вас исполнить одну просьбу.

— Говорите!

— Я хотел бы, чтобы вы определили Хоаквина на службу ко мне. Его знание Марокко и Берберийских языков будет мне очень полезно.

— Мажордом получит надлежащие приказания, а теперь, господа, — продолжал эль-Темин, — позвольте мне подать сигнал к удалению на покой. Пора отдохнуть. Завтра на рассвете я еду на «Ивонне» к берегу старого Калабара; посмотрим, как далеко шхуна может идти по Нигеру. Самый дальний пункт, известный стропейцам — Яури; но все заставляет меня думать, что можно пройти дальше; если мы дойдем до Кабры, в двенадцати милях от Тимбукту, возвращение экспедиции обеспечено…

Произнеся эти слова, эль-Темин встал.

— Вы знаете, — сказал он доктору, горячо пожимая ему руку на прощанье, — что вы по террасе можете дойти до ваших комнат. Пойдемте, Барте, нам надо устроить некоторые дела до моего отъезда.

Шарль Обрей, оставшись один, пошел по указанной дороге, и, дойдя до западной стороны, которая была ниже других, потому что тут в былое время Квадратный Дом соединялся с Касбахом, он поднялся на десять ступеней и очутился в той части террасы, которая вела в его комнаты. На веранде два негра, присев неподвижно, как бронзовые статуи, ожидали его возвращения. Но разнообразные волнения, испытанные им в этот вечер, не располагали его ко сну, и, облокотившись на балюстраду веранды, он несколько часов предавался мечтам.

Когда ночная свежесть заставила его подумать о сне, он заметил, повернувшись, чтобы пройти в свою спальню, Хоаквина, стоявшего в нескольких шагах от него.

— Вы давно здесь? — спросил доктор с удивлением.

— Около часа; я не хотел мешать вашим размышлениям.