Торрин выглядел озабоченным, но мне уже было не до него. Я медленно сполз с коня, морщась от боли, оставил моего скакуна на попечении Торрина и медленно пошел к ферме. В доме топилась печь: я чувствовал запах дыма.

- Мой господин, я думаю… У самой двери я обернулся, я так устал, что просто не мог найти в себе сил дослушать его до конца:

- Есть у тебя корыто, а? Или бочка… Одежду я вроде оставлял у тебя…

Мыло и вода есть? Горячая. Я хочу хорошенько отмыться от этой вони.

Он кивнул, морща лоб.

- Не хочешь ли, чтобы я…

- Нет, - я устало махнул рукой. - Я сам справлюсь.

В изгнании я научился многому. В том числе и обходиться без слуг.

- Господин мой… - снова начал Торрин, но я уже вошел в дом.

И - замер на пороге.

Я увидел Аликс. Они стояла за столом у печи - месила тесто: должно быть, собиралась печь хлеб. Руки ее до локтей были перемазаны в муке. Я увидел, что ее темно-каштановые волосы отросли до своей обычной длины - она заплела их в косу и уложила в пучок, заколов его серебряными шпильками и заколками.

Я увидел девушку, которую встретил, когда был еще принцем - девушку, которая стала моим другом - а много ли настоящих друзей у принцев? Я снова увидел ту девушку, из-за которой попал в руки Финна и его отряда. Я снова увидел девушку, чья толмоора Чэйсули была так тесно переплетена с моей собственной хомэйнской судьбой.

Я увидел девушку, которая стала женщиной - и проклял те годы, которые разделили нас - те годы, которые я провел вдали от нее.

В ее глазах был вопрос - и растерянность. Она не узнала меня, я и сам не узнал бы себя - бородатый, грязный, с синяком в пол-лица… Я вспомнил, каким был пять лет назад, и не смог удержаться от смеха.

И тут она узнала меня - она прошептала мое имя - и я стремительно шагнул к ней и обнял ее.

Она прижималась ко мне так же крепко, как я к ней, снова и снова повторяя мое имя, от нее пахло тестом и свежим хлебом, и дымом, и она смеялась - смеялась так, словно не могла остановиться…

- Такой грязный… - выговорила она сквозь смех, - такой жалкий…

Никогда я таким не был. Но я смеялся вместе с ней, понимая, что другое просто трудно сказать, глядя на меня. Да в чем-то я и был жалок, наверно потому что я желал ее. И, не в силах сдержаться, я взял ее лицо в ладони и поцеловал.

Только однажды - единожды в жизни - я целовал ее, и в таких обстоятельствах, когда она могла счесть это простой благодарностью. Это и было благодарностью - но не только. И уже тогда, когда она спасла меня из атвийского плена, Аликс была связана с Дунканом. Более того - она носила его ребенка.

Теперь же в моих чувствах к Аликс не было ничего от благодарности - она не могла ошибиться в этом. За пять лет я часто думал о ней, жалел о том, чего не было между нами - и теперь не мог скрыть своих чувств.

Но между нами по-прежнему был Дункан.

Я отпустил Аликс - хотя видят боги, менее всего сейчас хотел этого.

Она осталась стоять рядом - безмолвная, раскрасневшаяся, но ее глаза были спокойными. Она знала меня лучше, чем я сам знал себя.

- Что ж, это ты уже получил, ничего не поделаешь, - тихо проговорила она, - но не больше.

- Ты боишься того, что может возникнуть между нами после такого начала?

Она коротко покачала головой:

- Между нами ничего не может быть. Здесь… ничего нет, - коснулась груди слева. Взгляд ее был тверд и спокоен. Я едва не рассмеялся. Какая разительная перемена! Она научилась понимать, научилась сочувствовать - она знала себе цену. Юной девушки, которая боялась чувств и плотского влечения, больше не было: передо мной стояла женщина и мать.