|
Ах да! Ги де Бланшфор… Поручение… Он вздрогнул. Как мог он забыть, ослепленный блеском глаз Филиппины, о деле, приведшем его в Руайан? Как случилось, что юная дева заставила его забыть обо всем на свете? Он приехал в эти края, чтобы повидаться с госпожой Сидонией, но в поместье Бати он ее не нашел. Узнав, что дочери барона пребывают в Сен-Жюсе, он решил, что, возможно, встретится с ней там. Теперь он вспомнил все. На виске у него забилась жилка. Он сердито потрогал висок. Страх, что он может опоздать, накрыл его, как волна. Завтра же он письмом уведомит Ги де Бланшфора о том, что поручение будет выполнено с опозданием. Указательный палец наткнулся на повязку. Бег мыслей остановился. Пробежав пальцем по повязке, он понял, что она круговая и закрывает весь лоб и затылок. Выходит, он потерял сознание вовсе не из-за раны на руке!
— Черт бы побрал тебя, Лоран де Бомон! — выругался он, поворачивая голову и гневно глядя на соперника. На этот раз взор его помутился окончательно, и ненавистное лицо де Бомона утонуло в красном тумане. Череп словно раскололся от острой боли, и Филибер де Монтуазон почувствовал, что его снова затягивает в черную дыру, из которой он совсем недавно выбрался.
За занавеской, отгораживающей ту часть помещения, где лежали раненые, сестра Альбранта внезапно проснулась и села на постели. Как была, в одной ночной сорочке, она бросилась к кровати госпитальера. Он лежал в том же положении, в каком она его оставила. Вот только в лице не осталось ни кровинки. Привычным жестом она приподняла ему веко. Глаза закатились, пульс в сонной артерии едва ощущался и был прерывистым. Альбранта окинула взглядом погруженную в сумерки сводчатую комнату. На соседней кровати, отвернувшись от соперника, спал Лоран де Бомон. Грудь его была перевязана. Никто не мог прийти сюда в такой час… Взяв с собой свечу, монахиня вышла в кладовую, где в высоком сундуке под защитой старинного замка хранились самые ценные ее снадобья. Она открыла замок и достала ларчик, отпиравшийся тонкой работы ключиком, который сестра Альбранта всегда носила при себе. Трехгранный флакон голубого стекла в красивой оправе из серебряного кружева блеснул в свете свечи. Перед глазами сестры-целительницы возникла картина из прошлого. Альбранта увидела себя в лесу, где она в спешке собирала мох для влажного компресса, а происходило это на следующий день после того, как в аббатство привезли тяжело раненную мать Филиппины. — Этот эликсир обладает силой, какой не имеет ни одно другое снадобье. Четырех капель хватит, чтобы придать сил, ложки — чтобы усмирить боль, и глотка — чтобы исцелить. Пользуйся им, как посчитаешь нужным. Когда флакон опустеет, я приду и заберу его, — сказала встреченная в лесу знахарка, передавая ей лекарство. Альбранта никому не рассказала об этой встрече. И в тот же день ее жизнь перевернулась. Сестра-целительница, не мешкая больше, подошла к изголовью кровати, на которой лежал Филибер де Монтуазон. В иных обстоятельствах она бы с первого дня предоставила Господу право решать, жить ему или умереть, однако ей была невыносима мысль, что смерть его тяжким бременем ляжет на совесть Филиппины. Она откупорила флакон и, сжав мужчине щеки, заставила его открыть рот. Несколько капель упали ему в горло. Она ждала минуту, две, приложив пухлый пальчик к сонной артерии. Очень скоро сердце госпитальера забилось ровнее, щеки порозовели. Церковный колокол пробил пять раз. Через час начнется первая служба. Альбранта решила, что ложиться не стоит, и отнесла драгоценный флакон на место.
Прошло пять дней после того, как Лоран де Бомон и Филибер де Монтуазон скрестили мечи на земле аббатства Сен-Жюс де Клэ. Пять дней назад гонец ускакал с письмом к барону Жаку де Сассенажу, не зная точно, где искать последнего. Пять дней Филиппина дожидалась отца в своей темнице, исполняя наложенную на нее епитимью с большим рвением, чем кто-либо мог от нее ожидать. |
