— Это дело, сестра Альбранта, кажется мне весьма таинственным, — сказала, понизив голос, аббатиса.

— Вы осмотрели его вещи, как я вам советовала?

— Да, но не нашла ничего стоящего. Приходится признать, что этот шевалье доставляет нам массу забот, и эта фраза, сказанная им сегодня ночью…

— …наводит на мысль об убийстве. Это очевидно, мадам, хотя и совершенно не вяжется со званием рыцаря-госпитальера.

— Об убийстве, вы думаете? Но ведь он упомянул какого-то турка… — попыталась возразить аббатиса.

Сестра-целительница покраснела от возмущения:

— А какая разница?

— Альбранта, не стоит забывать, что турки — язычники, — насмешливо проговорила мать-настоятельница. — Мы не сможем переписать историю…

— А вот помешать крестовому походу — вполне!

Аббатиса с удивлением посмотрела на сестру-целительницу и пожала, плечами:

— Вы, как обычно, преувеличиваете, дочь моя. Тем паче что это дело нас не касается.

— Простите, мадам, но мне противна даже мысль, что мы приютили убийцу.

Терпение аббатисы кончилось:

— Да что на вас нашло?

— Вот что я думаю: если этот шевалье таков, каким мне представляется, Филиппина вовсе не виновата в том, в чем ее обвиняют! — заявила сестра Альбранта.

— Не грешите ангелизмом, дочь моя, — посмеиваясь, отозвалась настоятельница, которой была прекрасно известна склонность сестры Альбранты всех оправдывать.

— Он говорил о принце, а Лоран де Бомон — паж дофина Карла.

— И что из того?

Альбранта разозлилась. Было очевидно, что аббатиса просто не желает ничего понимать.

— Наш добрый король при смерти. Что, если кто-то злоумышляет с целью убить дофина? Вам, как и мне, известно, что Карл слишком молод, чтобы править, и герцог Орлеанский стремится занять трон. Предположим, что Филибер де Монтуазон случайно встретился здесь с Лораном де Бомоном, о доблести и связях которого наслышан. Он мог захотеть избавиться от него до того, как прибудет человек, которого он ожидает. В государственных делах часто прибегают к постыдным приемам. И вот он выбирает наилучший способ выпустить дух ненужного свидетеля — притвориться, что делает это из любви к юной деве, невинной и прекрасной.

— А если Филиппине эти слова приснились? — предположила аббатиса, которую это дело немало озаботило.

— Мы не можем сидеть сложа руки, — не сдавалась Альбранта.

— Почему же? Филибер де Монтуазон находится между жизнью и смертью, а значит, пока вполне безобиден. А о том, виновен он в преступлении или нет, пускай судит Всевышний…

— И все же я уверена, что…

— Верить — ваше право, Альбранта. А мое право — следить за тем, чтобы правила и мораль, принятые в нашем ордене, строго соблюдались. Лоран де Бомон уверен, что с Филибером де Монтуазоном им делить было нечего, кроме любви дамы, он сам вам об этом сказал. Обобщения уведут нас еще дальше от правды. Давайте подождем.

— Это…

Она замерла, не закончив фразу.

— Кто-то приехал? — удивленно произнесла Альбранта, поворачиваясь к двери.

Аббатиса смотрела в том же направлении, удивленная и рассерженная одновременно.

— Боже милосердный! — пробормотала, крестясь, сестра-целительница, в то время как с невозмутимым и надменным видом в лечебницу, игнорируя все правила, входила Сидония де ля Тур-Сассенаж.

В тот же миг Филиппина, которая как раз сделала все, что было нужно, в закутке, где находился Филибер де Монтуазон, раздвинула занавески.