— Если вы ничего не предприняли, значит, так же виновны как и я, — заявила аббатиса, к которой одновременно вернулись самообладание и румянец.

Она налила себе воды и выпила ее мелкими глотками.

— Виновна? Вот уж нет! Самое большее — соучастница, но это еще нужно доказать. Для всех Жанна де Коммье, супруга Жака де Сассенажа, мертва, и барон может снова вступить в брак. До остального мне нет дела, потому что я, что бы вы там ни думали, искренне люблю Жака, и со мной он будет счастливее, чем если бы ему пришлось жить с вашей правдой. Ваш пост аббатисы — цена моего брака и оправдания Филиппины. Или вы хотите доставить мне удовольствие видеть, как вы уносите отсюда ноги?

Аббатиса знала, что проиграла. Ее тошнило от одного вида Сидонии. Что могла знать эта интриганка о мотивах, подтолкнувших их с Альбрантой на такой поступок? Они руководствовались только любовью и состраданием к матери Филиппины, чей разум уподобился разуму ребенка, которого нужно было всему обучать, в том числе и прививать навыки речи. Разве знает Сидония, сколько часов ежедневно она проводит с Жанной, как если бы это была ее собственная дочь?

Она посмотрела в глаза торжествующей Сидонии и, собрав остатки гордости и высокомерия, сказала:

— Делайте что хотите с Филиппиной и даже с бароном, Сидония де ля Тур-Сассенаж, но только чтобы ноги вашей больше не было в этой обители!

Сидония, высоко подняв голову, направилась к двери.

— На вашем попечении остаются две дочери барона, матушка, и не может быть и речи о том, чтобы я их не навещала. Но я обещаю, что не стану искать с вами встречи, а уж вы позаботьтесь о том, чтобы не попадались мне на глаза.

Не попрощавшись, она нажала на дверную ручку.

Глава 10

Горшочки со снадобьями, которые по очереди протягивала Филиппине сестра Альбранта, не помещались в сундучок. За ними уже не было видно скудных пожитков девушки.

— Это против обморожения, а это — для улучшения цвета лица. Ты стала бледненькой, давно не была на солнце. Только смотри, оно может обжечь кожу. Надевай вуаль и головной убор, и…

Сестра Альбранта смолкла. В глазах у нее блестели слезы волнения. Стоящая напротив Филиппина, едва удерживая в руках горшочки, смотрела на нее с нежностью.

— Знаю, я несу вздор, но ты же видишь, моя Елена, ты еще не уехала, а я уже по тебе скучаю. Пять лет… Пять лет, моя Елена! Разве можно забыть все за пять минут? — проговорила она, с трудом сдерживая слезы.

— Мы увидимся, сестра Альбранта. Я буду приезжать с отцом навещать моих сестер. Аббатиса не сможет ничего мне запретить, как только я выйду из-под ее власти.

— Это правда. Какая же я глупая! — виновато улыбнувшись, согласилась Альбранта.

И она сунула в руки Филиппины еще два горшочка.

— И эти тоже возьми.

Она погладила девушку по щеке, потом легонько ущипнула, чтобы вызвать румянец.

— Все плохое позади. Думаешь, я не знаю, как трудно тебе пришлось, когда ты мне помогала с нашими больными? Это правда, ухаживать за Филибером де Монтуазон в его состоянии — задача не из приятных. А Лоран де Бомон слишком уж шустрый. Но ты быстро забудешь о своих горестях, вот посмотришь. Сидония, конечно, не образец добродетели, и общение с ней — это не то, что требуется целомудренной девушке, но она сумеет развеять твою печаль, а пройдет день, потом другой… — И снова ее губы задрожали. Сестра Альбранта смахнула слезу. — Знаю, знаю, — повторяла она, — я всего лишь глупая сентиментальная гусыня! Ты уезжаешь от нас, это в порядке вещей, и я буду рада узнать, что ты вышла замуж, родила детей…

— До этого еще далеко, — остановила ее Филиппина, с отвращением вспомнив об отростке внизу живота у Филибера де Монтуазона.