— Что все это значит? — потребовал я ответа.

Слишком погруженный в то, что его потрясло, не понимая, что он делает, начальник караула больно схватил меня за руку и потащил наружу. Там он развернул меня лицом к ахейскому лагерю и трясущимся пальцем указал на него:

— Вот, смотрите, мой господин! Аполлон внял нашим молитвам!

Я напряг глаза (совсем неплохие для моего возраста) и вгляделся в постепенно светлеющий горизонт. Я смотрел и смотрел. Как это понимать? Как в это поверить? Ахейские костры погасли, и в воздухе не было ни следа тлеющей древесины; не было ни одной движущейся фигурки; галечная полоса, сверкая, купалась в восходящем солнце. Единственным знаком того, что там когда-то стояли корабли, были длинные, глубокие борозды, уходящие в воду лагуны. Корабли ушли! Воины ушли! От восьмидесятитысячной армии не осталось ничего, кроме поселка из серых домов. Ночью Агамемнон уплыл прочь.

Я вскрикнул. Меня охватила безграничная радость, но тут ноги мои подкосились, и я осел на булыжники. Я смеялся и плакал, катаясь по твердым камням, словно они были из пуха, бормотал благодарности Аполлону и хлопал в ладоши. Стражник поднял меня на ноги; я заключил его в объятия и расцеловал, обещая ему сам не помню что.

Подбежал изменившийся в лице Деифоб, подхватил меня и закружил в сумасшедшем танце, а стражники стояли кругом и отбивали ритм.

Ахейская гидра покинула свое логово на берегу. Троя была свободна!

Ни одна весть никогда не разлеталась так быстро. Весь город уже проснулся, толпы горожан валили на стены — вопить от радости, петь и приплясывать. Когда солнце взошло окончательно и тени над равниной рассеялись, мы увидели совершенно отчетливо: Агамемнон действительно уплыл прочь, прочь, про-о-очь! О бог света, благодарю тебя! Благодарю тебя!

Начальник караула стал рядом со мной, прикрывая меня своим телом, — к нему вернулась бдительность. Внезапно напрягшись, словно от дурного предчувствия, он потянул меня за рукав. Потом Деифоб тоже что-то заметил и подошел ближе.

— В чем дело? — спросил я, и сердце у меня екнуло.

— Мой господин, на равнине что-то есть. Я заметил это еще на рассвете и принял за рощу у Симоиса, но сейчас вижу, это не так. Это что-то огромное. Видите?

— Да, вижу. — У меня пересохло в горле.

— Что-то странное, — медленно произнес Деифоб. — Животное?

Другие тоже указывали на него, споря, что это может быть; упавшее на него солнце отразилось от коричневой отполированной поверхности.

— Я пойду посмотрю. — Я направился к двери караульной. — Прикажите открыть Скейские ворота, но людей не выпускайте. Я возьму с собой Деифоба.

О это чувство свободы, какой бы холодный ветер ни дул! Ехать по равнине было панацеей от всех моих страданий. Я приказал вознице ехать по дороге, и колесница подскакивала на булыжниках, но намного меньше, чем когда-то. Постоянный поток людей и колесниц сгладил камни, а щели между ними заполнились пылью, утрамбованной осенними дождями.

Конечно, мы все поняли, что это был за предмет, но никто не решался поверить своим глазам. Что он там делал? В чем был его смысл? Конечно, это было не то, что нам привиделось! С близкого расстояния он, наверно, окажется чем-то другим, намного более странным. Но когда мы с Деифобом и несколькими придворными подъехали ближе, это было именно тем, чем казалось. Гигантским деревянным конем.

Он возвышался над нашими головами, как башня, огромное создание из темного дуба. Его создатель, не важно, кем он был, богом или человеком, довольно точно следовал лошадиной анатомии, чтобы в нем можно было узнать именно коня, а не мула и не осла, но туловище его было слишком громадным и поэтому стояло на таких толстых ногах, каких никогда не было ни у одной лошади, с гигантскими копытами, прибитыми к платформе из бревен.