В голове всплыла фраза из Августина, которую цитировал Фома Аквинский, и я негромко пробормотал ее себе под нос:

— Хотя мы не в силах исчислить бесконечное, оно может быть постигнуто Им, чьи знания не имеют границ.

Он улыбался. Он размышлял.

Во мне происходил великий перелом.

Но я сохранял спокойствие.

Он продолжал:

— Я не могу потрясать чувства каждого, кто во мне нуждается, как потряс твои. Но ты нужен мне, чтобы стать моим проводником в земном мире: как человеческое существо, потому что все они люди, как мужчина, потому что некоторые из них мужчины. Я нуждаюсь в твоем содействии, чтобы нести не смерть, но жизнь. Скажи, что ты хочешь этого, и твоя жизнь отвратится от зла. Подтверди это, и тотчас ввергнешься в пучину опасностей и сердечной боли, чтобы творить безусловное добро.

Опасности и сердечная боль.

— Я сделаю это, — сказал я. Я хотел повторить свои слова, но они как будто зависли в воздухе между нами. — Что угодно, только покажи, чего ты от меня хочешь, покажи, как исполнять твои поручения. Покажи! Мне плевать на опасность. Мне безразлична сердечная боль. Ты говоришь мне, что это хорошо, значит, я все сделаю. Господь, я верю, что Ты меня простил! Ты дал мне такой шанс! Я Твой!

Я ощутил внезапное и нежданное счастье, легкость, затем веселье.

И все вокруг меня изменилось.

Комната поплыла и вспыхнула яркими красками. Казалось, меня вынули из рамы картины, а сама картина становилась все больше и тоньше, пока не рассеялась вокруг меня прозрачным, невесомым и переливающимся туманом.

— Малхия! — выкрикнул я.

— Я рядом с тобой, — послышался голос.

Мы поднимались вверх. День утонул в пурпурной темноте, однако темнота была наполнена мягким успокаивающим светом. Затем она вспыхнула мириадами огненных точек.

Невыразимо прекрасная песня подхватила меня. Она удерживала меня так же крепко, как слои воздуха вокруг, так же надежно, как согревающее присутствие Малхии — он направлял меня, хотя я не видел ничего, кроме усеянного звездами небосклона, а звук превратился в одну глубокую прекрасную ноту, похожую на эхо громадного медного гонга.

Поднялся пронизывающий ветер, однако то эхо заглушало его. За первой пришли и другие ноты, тающие, сочные, словно гул многочисленных колоколов, чистейших и невесомых. Музыка перекрыла шум ветра, полностью поглотив его, она ширилась и убыстрялась, и я понял, что слышу пение, невероятно слаженное и звучное, какого я никогда еще не слышал. Оно превосходило все земные песнопения так очевидно и неописуемо, что у меня пропало всякое ощущение времени. Я хотел лишь слушать это пение вечно и совсем перестал чувствовать самого себя.

«Милый Господь, неужели я когда-то оторвался от Тебя, повернулся к Тебе спиной… я весь Твой».

Звезды множились с такой скоростью, что вскоре стали как морской песок. Тьма ушла, все сияло, и каждая звезда пульсировала совершенным радужным светом. И повсюду вокруг, надо мной, подо мной, по сторонам, падающие звезды беззвучно проносились мимо.

Я ощущал себя бестелесным, заключенным в самый центр Небес, и мне хотелось остаться здесь навечно. Неожиданно, как будто кто-то сказал об этом словами, я понял, что падающие звезды — ангелы. Я знал это. Я знал, что это ангелы, которые движутся вверх, вниз, прямо и по диагонали, и их стремительное и непрекращающееся движение составляет основу великого механизма вселенной.

Что касается меня, я двигался не так быстро. Я парил. Правда, даже в этом слове слишком много тяжести, чтобы описать состояние, казавшееся мне абсолютно естественным.

Вселенская музыка очень медленно и постепенно сменилась другим звуком Он был приглушенным, но еще более настойчивым- хор шепотков, поднимавшихся снизу. Множество тихих, скрытных голосов сливалось в этот шепот, и он превращался в музыку.