Мой отец не знал, в чем нас могут обвинить, однако был испуган и рассержен. Мой отказ от веры был для него немыслим, и вскоре он заставил меня понять, что это немыслимо и для меня.

Он считал, что Годуин предал его. Годуин приходил к нему в дом, он изучал древнееврейский язык и беседовал с отцом о философии и все-таки пошел на такую подлость — соблазнил дочь своего учителя.

Отец всегда очень нежно относился ко мне, я была главным его сокровищем, и Годуина он возненавидел.

Скоро мы с Годуином поняли, что у нашей любви нет будущего. Из-за нас начнутся погромы и убийства, что бы мы ни сделали. Если я приму крещение, меня изгонят из общины, наследство, полученное от матери, отнимут, престарелый отец останется в одиночестве, а сама мысль об этом была для меня невыносима. Годуина ждут не меньшие несчастья, если он станет иудеем.

Поэтому мы договорились и решили, что Годуин едет в Рим.

Его отец дал понять, что по-прежнему мечтает о высоком церковном сане для сына — о митре епископа, если не о кардинальской шапке.

У Годуина имелись родственники среди влиятельных духовных лиц в Париже и Риме. Тем не менее это было жестоким наказанием. Годуина вынуждали принести клятву верности Богу, хотя он не верил ни в каких богов. Он был человек в высшей степени светский.

Я любила его светлый разум, его чувство юмора, его страстность, а остальные восхищались в основном тем, сколько вина он может выпить за вечер, как прекрасно владеет мечом, держится в седле и танцует. К тому же его веселость и обаяние, так пленившие меня, сочетались с поразительным красноречием, с любовью к поэзии и музыке. Он писал много музыки для лютни, часто играл на этом инструменте и пел для меня, когда отец уходил спать и не слышал нас с нижнего этажа.

Жизнь, посвященная церкви, совершенно не подходила Годуину. Скорее он предпочел бы нашить на одежду крест и отправиться воевать за Гроб Господень, потому что по дороге его ждали бы приключения.

Однако отец не пожелал отправить сына в Крестовый поход, а послал к самому суровому и амбициозному духовному лицу из числа их родичей в Священном городе. Годуин должен был преуспеть на священном поприще, иначе ему грозило отречение.

Мы встретились в последний раз, и Годуин сказал мне, что мы больше не должны видеться. Он не поставил бы и двух фартингов на то, что служение церкви — это великое призвание. Он сказал, что у его дяди-кардинала в Риме две любовницы. Других своих родственников он тоже назвал великими лицемерами, они вызывали у него лишь презрение.

— Развратных священников в Риме полным-полно, — сказал он, — и я лишь стану еще одним плохим епископом среди многих. Если повезет, в один прекрасный день я отправлюсь в Крестовый поход и в конце получу все. Но у меня не будет тебя. У меня не будет моей возлюбленной Флурии.

Что касается меня, я утвердилась в мысли, что не могу бросить отца, и была преисполнена скорби. Я не знала, как мне жить без Годуина.

Чем больше мы доказывали друг другу, что не можем быть вместе, тем в больший экстаз приходили. Мы были очень близки к тому, чтобы наложить на себя руки, но все же мы этого не сделали.

У Годуина родился план.

Мы будем писать друг другу. Да, мы пойдем против желания моего отца и, конечно, против желания отца Годуина, однако мы видели в этом единственное средство, способное заставить нас принять волю родителей. Тайные письма помогут нам хоть как-то примириться с их требованиями.

— Если бы я не знал, что смогу изливать свою любовь в письмах, — сказал Годуин, — мне не хватило бы храбрости уйти отсюда.

Годуин отправился в Рим. Его отец помирился с ним, потому что не мог долго злиться на сына.