Так и не пошевелившись, она наблюдала, как он медленно снимает рубашку, как матово блестит в широком потоке солнечного света его кожа, как он наклоняется к воде, как двигаются под кожей его лопатки.

— Спасибо.

Она протянула руку, чтобы взять кулон, изо всех сил стараясь не смотреть на его кожу, покрытую мелкими капельками прохладной воды, не видеть его глаза, такие черные, что сердце снова падало куда-то вниз… Она видела только его ладонь — узкую, с тонкими, не привыкшими к работе пальцами и маленький кусочек золотого металла, который лежал на этой ладони… Она протянула руку, но в этот момент пальцы его сомкнулись, и ей все-таки пришлось посмотреть ему в глаза.

— И все-таки как тебя зовут?

Он смотрел без улыбки, серьезно и пытливо, немного нахмурившись, как будто пытался прочитать в глазах ее имя. Некоторое время она молчала, а потом, совсем не ожидая этих слов, ответила:

— Жасмин.

— Откуда у тебя такое странное имя? — Он разжал пальцы, и она тут же схватила кулон, зажала в ладони и быстро-быстро пошла, почти что побежала, прочь. Он не окликнул ее, а она не обернулась — через десять минут она уже была на кухне, наливала воду в чайник, не слушая и не слыша недовольное бормотание Марины… А еще через десять минут поняла, что больше всего на свете хочет вернуться туда, откуда только что убежала.

Медленным прозрачным потоком лилась вода из кувшина, в сквозном потоке яростного солнечного света напоминая расплавленное золото. Мелкие капли, оставшиеся на гладко-синей поверхности чайника, отражали этот же свет как-то по-иному — словно гладкий осколок голубой жемчужины, каждая из них медленно стекала вниз и останавливалась, успокоившись, будто отыскав свое место. Алена смотрела словно завороженная, впрочем, не думая и не замечая всего этого привычного человеческому глазу волшебства.

— Послушай, невестка, — Марина бросила на нее недоуменный взгляд исподлобья, — ты бы хоть один раз полы подмела. Я же ведь не двужильная, да и мать с утра до вечера на огороде гнется. А тебе как будто все равно. Стоишь как каменное изваяние. И о чем это ты все время думаешь?

Алена не отвечала, не в силах отвести взгляда от воды. Голос доносился до нее как будто издалека — она его слышала, но в то же время сомневалась в его реальности. Да и что она могла ответить Марине? Что жизнь превратилась для нее в мутный и скучный, страшный в своем однообразии поток, что она совсем забыла, что такое радость, и выплакала уже столько слез, что их, кажется, совсем уже не осталось? Что сейчас, буквально несколько минут назад, там, на роднике, она встретила человека, лицо которого до сих пор стоит у нее перед глазами? Что она даже не знает его имени, не знает о нем ничего, но тем не менее не может перестать о нем думать? Да разве скажешь такое, разве признаешься?.. Была бы жива Лиля — было бы другое дело. Та бы выслушала, а может быть, даже поняла ее… Хотя что тут понимать! Алена попыталась отмахнуться от своих странных мыслей: в самом деле, ведь не случилось ничего значительного, ничего особенного — просто повстречала у родника парня, и тот помог ей справиться с ее маленькой бедой, вытащил кулон из воды. Он уже, наверное, и думать о ней позабыл, а она, как всегда, возвела пустяк в степень проблемы! Как будто их у нее и без того в жизни мало!

Улыбнувшись и тут же увидев себя со стороны — улыбка получилась вымученной и искусственной, — Алена снова нахмурилась и, не говоря ни слова, принялась с яростью шинковать вилок капусты. Сочные, свежие листья хрустели под ножом, превращаясь в ровные и длинные светло-зеленые полоски, одна к одной, и Алена постепенно успокаивалась.