— Расскажи, — снова попросила она, — знаешь, Максим, я люблю сказки. Принцесса Жасмин — разве я тебе не говорила? — это сказочная принцесса, которая жила в одной детской книжке и о которой я всю жизнь мечтала. Расскажи, прошу тебя, любимый.

Они лежали на сене в одном из заброшенных сараев неподалеку от самого края села — люди здесь бывали только в пору сенокоса, — а потому оба чувствовали себя в полной безопасности. Абсолютно обнаженные, их тела белели светлым пятном на желтом фоне пахучего сена. Настойчивые утренние лучи пробивались сквозь узкие щели, заставляя их щурить глаза. Сплетенные, словно одно целое, они говорили неслышно, тихим шепотом, каждый раз касаясь друг друга губами. Почти три часа, прошедшие с того времени, как Алена оказалась здесь, пролетели словно минута. Сомкнув веки и снова тихонько поцеловав Максима в грудь, она подтянула ноги, свернулась клубком и приготовилась слушать.

— Давным-давно, далеко-далеко отсюда — в стране, где совсем нет гор и моря… Послушай, Алена, ведь это и в самом деле удивительно и странно — то, что мы с тобой встретились? Ведь мы родились за тысячу километров друг от друга…

— Правда, Максим. Но, наверное, это должно было случиться. — Она снова улыбнулась и, слегка коснувшись губами его щеки, еще крепче прижалась к нему. Она и сама в последнее время часто об этом думала — надо же было такому случиться, что они встретили друг друга!

Максим родился в другом конце России, в провинциальном городе, и, конечно же, понятия не имел о том, что когда-то судьба занесет его в самые отдаленные горные уголки Ставрополья, на границу России и Дагестана. Просто с самого раннего детства он увлекался историей. Еще не пошел в школу, а уже знал почти все об истории Древнего Египта, о мумиях, пещерах и пирамидах, в которых бродили ожившие фараоны; знал едва ли не наизусть все мифы Древней Греции, мог с точностью воспроизвести на бумаге расположение войск Наполеона во время войны двенадцатого года. В его семье никто с историей связан не был — обычная семья, мать работала воспитательницей в детском саду, отец — инженером на заводе. Отец Максима рано умер — сыну едва исполнилось четыре года, когда папа «уехал в командировку». Сердце — как потом, гораздо позже, узнал ошеломленный не столько чувством потери, сколько самим фактом обмана Максим. Ему казалось, что мать должна была, просто обязана объяснить, что папа больше никогда не вернется. Он ждал отца больше двух лет, ни на один день не забывая его черных лучистых глаз и тихого теплого смеха. А мать втайне надеялась, что сын забудет, плакала ночами в подушку и говорила, что у нее просто очень сильно болит голова, когда маленький Максим внезапно появлялся в ее опустевшей спальне посреди ночи.

— Ничего, мама, вот папа вернется, и голова у тебя болеть не будет. Правда не будет.

Мать обнимала сына, из последних сил сдерживая стон, в сотый раз проклиная себя за то, что заставила его надеяться. В одну из таких ночей она и не выдержала, обрушив на шестилетнего сына правду, больше не скрывая ничего, — и сама поразилась той перемене, которая с ним произошла. С того дня он будто повзрослел на десять лет — внешне не изменился, но глаза стали такими не по-детски серьезными, что порой ей становилось страшно. Она долго не могла простить себе этого обмана, успокаиваясь тем, что хотела как лучше, что то была ложь во спасение. Но сын после удара достаточно быстро пришел в себя. Несколько дней Максим ходил замкнутый, неразговорчивый, вечно о чем-то думал и ни разу не заплакал. А потом, видимо, что-то решив для себя, постепенно стал прежним, почти таким же, как и раньше, и только грусть в черных глазах долго не проходила, не уступала отвоеванное место детской радости — очень долго.