|
(«Пепел», с. 131).], шелестящих танцорок, чтобы вновь, вновь и вновь закружиться в нескольких вальсовых поворотах. Вылетев перед всеми, седовласый хозяин разрычался на пары: – «A vos places» [201 - На места (фр.). – Ред]. И за ним летел безвластный подросток. Аполлон Аполлонович Аполлон Аполлонович оправился от сердечного приступа; Аполлон Аполлонович поглядел в глубину комнатной анфилады; спрятанный в темных гардинах, он стоял никем незамеченный; он старался так пройти от гардин, чтобы его появленье в гостиной не выдало б странного поведения государственного человека. Аполлон Аполлонович от всех скрывал приступы сердечной болезни; но еще неприятней было б ему сознаться, что сегодняшний приступ вызван был появлением перед ним красного домино: красный цвет, конечно, был эмблемой Россию губившего хаоса; но ему не хотелось сознаться, что нелепое желание домино его попугать имело какой-либо политический привкус. И Аполлон Аполлонович стыдился испуга. Оправляясь от приступа, он бросал взгляды в зал. Все, что он видел там, поражало взор его крикливою пестротою; там мелькавшие образы имели какой-то отвратительный привкус, поражавший лично его: видел он монстра с двуглавою орлиною головою [202 - Намек на герб Российской империи, изображающий двуглавого орла.]; где-то там, где-то там – быстро зал пересекала сухая фигурочка рыцарька с лезвием сверкавшим меча, в образе и подобии какого-то светового явления; он бежал так неясно и тускло, без волос, без усов, выделяясь контурами зеленоватых ушей и свисавшим на грудь бриллиантовым блещущим знаком; а когда из масок и капуцинов на рыцарька кинулось однорогое существо, то рогом оно обломало у рыцаря световое явление [203 - Намек на герб Аблеуховых («единорог, прободающий рыцаря») и на сон-«путешествие» Аполлона Аполлоновича (глава третья, главка «Второе пространство сенатора»). Тем самым границы между сном и явью в романе как бы стираются.]; что-то издали дзанкнуло и на пол упало подобием лунного лучика; странно, что эта картина в сознании Аполлона Аполлоновича пробудила какое-то недавно забытое, бывшее с ним происшествие, и он ощутил позвоночник; Аполлон Аполлонович мгновенье подумал, что у него tabes dorsalis. С отвращением отвернулся от пестрого зала; и прошел он в гостиную. Здесь при его появлении все поднялись с своих мест; любезно навстречу к нему текла Любовь Алексеевна; и профессор статистики, вставший с места, промямлил: – «Имели случай когда-то встречаться: весьма счастлив вас видеть; у меня есть до вас, Аполлон Аполлонович, дело». На что Аполлон Аполлонович, поцеловавши руку хозяйки, сухо как-то ответил: – «Но ведь я принимаю у себя в Учреждении». Этим ответом отрезывал он возможность одной либеральной партии идти навстречу правительству. Конъюнктура расстроилась; и профессору оставалось только достойно покинуть этот блещущий дом, чтобы впредь беспрепятственно подписывать все выражения протестов, чтобы впредь беспрепятственно поднимать свой бокал на всех либеральных банкетах. Собираясь уйти, подошел он к хозяйке, над которой редактор продолжал упражнять свое красноречие. – «Вы думаете, что гибель России подготовляется нам в уповании социального равенства. Как бы не так? Нас хотят просто-напросто принести в жертву диаволу». – «То есть как?» – удивилась хозяйка. – «Очень просто-с: вы удивляетесь потому, что вы ничего не читали по этому вопросу…» – «Но позвольте, позвольте! – снова вставил слово профессор, – вы опираетесь на измышления Таксиля [204 - Лео Тахсилъ (настоящ. |
