|
После же, при криках «ура» генерал попирал пол балконного выступа белолосинной ногою. Имя то утаит бородач, подпирающий карниз балконного выступа; каменный бородач и доселе знает то имя. По о нем не расскажет он. Никому, никогда не расскажет он о слезах сегодняшней проститутки, приютившейся ночью под ним на ступенях подъезда. Не расскажет он никому о недавних наездах министра: был тот в цилиндре; и была у него в глазах – зеленоватая глубина; поседевший министр, выходя из легеньких санок, гладил холеный ус серой шведской перчаткой. Он потом стремительно пробегал в открытую дверь, чтоб задумываться у окон. Бледное, бледное лицевое пятно, прижатое к стеклам, выдавалось – оттуда вон; не угадал бы случайный прохожий, глядя на это пятно, в том прижатом пятне – не угадал бы случайный прохожий в том прижатом пятне повелительного лица, управляющего отсюда российскими судьбами. Бородач его знает; и – помнит; но рассказать – не расскажет – никому, никогда!… Пора, мой друг, пора; покоя сердце просит… Бегут за днями дни, и каждый день уносит Частицу бытия; а мы с тобой вдвоем Располагаем жить; а там – глядь: и умрем. [355 - Стихотворение Пушкина «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…» (1834) воспроизводится Белым с многочисленными неточностями; ср.: III, 330.] Так говаривал своему одинокому другу поседевший, одинокий министр, теперь почивающий. И нет его – и Русь покинул он, Взнесенну им… [356 - Искаженная цитата из стихотворения Пушкина «Была пора: наш праздник молодой…» (1836); у Пушкина: «И нет его – и Русь оставил он» (III, 432).] И – мир его праху… Но швейцар с булавой, засыпающий над «Биржевкою», измученное лицо знавал хорошо: Вячеслава Константиновича [357 - Вячеслав Константинович – В. К. Плеве.], слава Богу, в Учреждении еще помнят, а блаженной памяти императора Николая Павловича в Учреждении уж не помнят: помнят белые залы, колонны, перила. Помнит каменный бородач. Из безвременья, как над линией времени, изогнулся он над прямою ль стрелою проспекта, иль над горькой, соленой, чужой – человеческою слезой? На свете счастья нет, а есть покой и воля… Давно желанная мечтается мне доля: Давно, усталый раб, замыслил я побег В обитель дальнюю трудов и чистых нег [358 - Неточная цитата из стихотворения Пушкина «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…» (III, 330).]. ____________________ Приподымается лысая голова, – мефистофельский, блеклый рот старчески улыбается вспышкам; вспышками пробагровеет лицо; глаза – опламененные все же; и все же – каменные глаза: синие – и в зеленых провалах! Холодные, удивленные взоры; и – пустые, пустые. Мороками поразожглись времена, солнца, светы. Вся жизнь – только морок. Так стоит ли? Нет, не стоит: – «Я, судари мои, школы Плеве… Я, судари мои… Я – ме-ме-ме…» Падает лысая голова. ____________________ В Учреждении от стола к столу перепархивал шепот; вдруг дверь отворилась: пробежал к телефону чиновник с совершенно белым лицом. – «Аполлон Аполлонович… выходит в отставку…» Все вскочили; расплакался столоначальник Легонин; и возникло все это: идиотский гул голосов, ног неровные топоты, из вице-директорской комнаты вразумительный голос; и – треск телефона (в департамент девятый); вице-директор стоял с дрожащею челюстью; в руке его кое-как плясала телефонная трубка: Аполлон Аполлонович Аблеухов, собственно, уже не был главой Учреждения. |
