|
Он сидел без крахмального воротничка, без пиджака, с расстегнутым поясом, очевидно, давившим живот, отчего меж жилетом и съезжающими штанами (темно-желтого цвета – все теми же) предательски выдался язычок неудобной крахмальной сорочки. Мы застали Липпанченко в то мгновение, когда он задумчиво созерцал, как черное от часов ползло с шелестением пятно таракана; они водились на дачке: огромные, черные; и водились в обилии, – в таком несносном обилии, что, несмотря на свет лампы, – и в углу шелестело, и из щели буфета по временам вытарчивал усик. От созерцания ползущего таракана был оторван Липпанченко плаксивыми причитаньями своей спутницы жизни. Чайный поднос от себя отодвинула Зоя Захаровна с шумом, так что Липпанченко вздрогнул. – «Ну?… И что же такое?… И отчего же такое?» – «Что такое?» – «Неужели верная женщина, сорокалетняя женщина, вам отдавшая жизнь, – женщина, такая, как я…» И локтями упала на стол: один локоть был прорван, а в прорыве виднелась старая, поблекшая кожа и на ней расчесанный, вероятно, блошиный укус [369 - Возможная реминисценция из романа Ф. Сологуба «Мелкий бес» (1902)' – описание наружности Грушиной: «Все так смело открытое у Грушиной было красиво, – но какие противоречия. На коже – блошьи укусы, ухватки грубы, слова нестерпимой пошлости» (Сологуб Ф. Собр. соч.: В 20-ти т.– СПб., 1913.– Т. 6.– С. 370). В статье, посвященной анализу творчества Сологуба («Далай-лама из Сапожка»), Белый подмечает эту деталь и многообразно ее варьирует (Весы, 1908, № 3, с. 63 – 76; с небольшими изменениями, касающимися и этой детали, и под заглавием «Ф. Сологуб» перепеч. в кн.: Белый Андрей. Луг зеленый. – М., 1910. – С. 152 – 177).]. – «Что такое вы там лепечете, матушка: говорите яснее…» – «Неужели женщина, такая, как я, не имеет права спросить?… Старая женщина» – и ладонями позакрывала лицо она: выдавался лишь нос да два черных топорщились глаза. Липпанченко повернулся на кресле. Видимо, слова ее позадели его; на мгновение выступило на лице подобие гнетущего угрызения; он не то с вялой робостью, а не то просто с детским капризом поморгал двумя глазками; видимо, он хотел что-то высказать; и видимо, – высказать он боялся; что-то такое он теперь медленно соображал, – уж не то ли, как в душе его спутницы отозвалось бы страшное признание это; голова Липпанченки опустилась; он сопел и глядел исподлобья. Но позыв к правдивости оборвался; и самая правдивость упала в глухое душевное дно. Он принялся за пасианс: – «Гм: да, да… На шестерку пятерку… Где дама?… Тут дама… И – заложен валет…» Вдруг он бросил на Зою Захаровну испытующий, подозревающий взгляд, и его короткие пальцы с золотистою шерстью перенесли стопочку карт: от стопочки карт – к другой стопочке карт. – «Ну, – и выдался пасиансик…» – продолжал он сердито раскладывать ряды карт. Начисто протертую чашку Зоя Захаровна бережно понесла к этажерке, припадая на туфли. – «Ну?… И отчего же сердиться?» Теперь, припадая на туфли, она заходила по комнате; раздавалось пришлепыванье (тараканий ус спрятался в буфетную щель). – «Да я, матушка, не сержусь», – и опять испытующий взгляд бросил он на нее: сложив руки на животе и выпячивая корсетом нестянутый и почтенный живот, на ходу она трепетала отвисающим подбородком; и тихонько к нему подошла, и тихонько тронула за плечо: – «Вы спросили бы лучше, почему я вас спрашиваю?… Потому что все спрашивают… Пожимают плечами… Так уж думаю я», – навалилась на кресло она и животом, и грудями, – «лучше мне все узнать»… Но Липпанченко, закусивши губу, с беспокойною деловитостью ряд за рядом раскладывал карты. |
