Глеб припарковал машину на площади перед Казанским вокзалом. Здесь царило оживление, горели яркие огни, приезжали и уезжали машины, а от выпавшего в первой половине ночи снега уцелели только редкие, неуместно белевшие посреди темного моря слякоти мизерные островки.

Сиверов вышел из машины и направился к ярко освещенному зданию вокзала, без труда выбирая дорогу в толпе, из-за которой привокзальная площадь напоминала разворошенный муравейник.

Он вошел в зал с автоматическими камерами хранения, спокойно миновав постового милиционера, который увлеченно болтал с дежурной, всем телом привалившись к ее стеклянной будке и что-то объясняя ей на пальцах. Номер ячейки и код, продиктованные полчаса назад по телефону полковником Малаховым, сами собой всплыли в памяти Глеба без всякого усилия с его стороны. Сориентировавшись в тускло освещенном лабиринте, он свернул в нужный проход и вскоре уже открывал ячейку под номером двести семнадцать.

На сером металле дверцы кто-то нацарапал гвоздем короткое ругательство, и Сиверов, который в последнее время начал обращать внимание на вещи, мимо которых раньше проходил, не удостоив их даже беглого взгляда, с содроганием подумал о гигантских количествах творческой энергии и стремления самовыразиться, попусту растворяющихся в мировом пространстве, расходуемых на такие вот надписи, на битье стекол и на расписывание стен общественных туалетов. Он был уверен, что подобные поступки совершаются помимо сознания: кто-то, не зная, чем себя занять, сочиняет стихи, а кто-то вырезает на садовой скамейке свое имя, вкладывая в это дело не меньше энергии, чем художник в написание шедевра. Сознавать, что человечество еще очень недалеко ушло от пещер и землянок, было немного обидно.

Глеб открыл ячейку и вынул оттуда полупустую спортивную сумку, стараясь двигаться так, чтобы со стороны казалось, будто сумка ничего не весит. На самом деле его ноша была довольно увесистой, но болтавшему с дежурной сержанту было вовсе не обязательно об этом знать.

Непринужденно помахивая сумкой, Глеб вышел из здания вокзала и направился к машине. Пока он возился в камере хранения, опять пошел снег. Слипшиеся мокрые хлопья летели наискосок и, едва коснувшись земли, мгновенно темнели, неразличимо сливаясь с бурой слякотью, покрывавшей асфальт. Свободной рукой подняв воротник кожанки, Сиверов пошел быстрее: погода не располагала к неторопливым прогулкам, да и времени у него оставалось не так уж много.

Он поставил сумку на заднее сиденье машины, слегка поморщившись, когда в ней что-то брякнуло. Звук был глухой, металлический, и, окажись поблизости кто-нибудь из блюстителей порядка, он непременно заинтересовался бы источником этого звука.

Стряхнув с волос и куртки налипший снег, Глеб захлопнул дверцу и поерзал на сиденье, устраиваясь. В салоне “мустанга” все еще попахивало табачным дымом, но этот запах не вызвал у него никаких желаний и ассоциаций: теперь, когда началась настоящая работа, организм автоматически переключился на выполнение задания. Глеб с немного болезненным интересом прислушивался к происходившим у него в мозгу процессам, словно и впрямь рассчитывал услышать щелчки реле и переключателей, приводящие в боевую готовность высокоэффективный механизм уничтожения по кличке Слепой.

"Что-то часто в последнее время я стал об этом задумываться, – подумал он, выводя машину со стоянки и вливаясь в транспортный поток, который здесь, рядом с не ведающим сна вокзалом, был уже довольно густым. – Не к добру это. Это просто работа, и нечего разводить вокруг нее философию. То, что работа эта нужна и даже необходима, не вызывает сомнений ни у кого, кроме моих, скажем так, клиентов.