Небаба помотал щеками, борясь с головокружением, и, щедро плеснул себе в стакан из квадратной бутылки.

– Я все понял, – сказал он. – Надо подумать.

– Это ваше право, – согласился посредник и встал. Небаба тоже встал, с некоторым трудом высвободив из-под стола свое брюхо.

– Только думайте не долго, господин Мирон. Время играет важный фактор в наше дело.

С тем они и расстались.

Теперь, спустя неделю, Небаба наконец принял решение.

Следовало еще все хорошенько продумать и максимально обезопасить себя на случай всяких неожиданностей, но маячившая впереди семизначная сумма с лихвой компенсировала возможный риск и любые неудобства, с которыми подполковник мог столкнуться в ходе проведения операции.

Небаба решил рискнуть.

Недоволен, как всегда, был только полковник Малахов, которому, по мнению некоторых сослуживцев, вечно было больше всех надо, и с каждым днем недовольство полковника все возрастало. Только этим можно было объяснить то упорство, с которым Алексей Данилович ежедневно просматривал рекламные отделы всех без исключения газет, до которых мог дотянуться.

Когда несколько дней назад Малахов при личной встрече предложил Слепому поставить последнюю точку в этом деле, Глеб колебался недолго. Он давно оставил попытки проверять и испытывать Малахова, окончательно решив, что тому можно доверять – разумеется, в тех пределах, в которых один офицер ФСБ вообще может доверять другому.

Говоря по совести, Сиверов доверял своему куратору даже сверх этих пределов – возможно, просто потому, что не был вынужден ежедневно ходить на службу, носить форму и принимать участие в карьерной гонке и битве честолюбий. Такие вещи сильно портят характер, и Глеб был очень рад, что не имеет ко всей этой возне никакого отношения.

– Заметано, – сказал он, разливая по чашкам дымящийся кофе. – В каком виде он вам нужен: холодным или горячим?

– Цинизм тебя не украшает, Глеб Петрович, – грустно сказал Малахов, осторожно беря тонкую, как лепесток, чашечку и бережно поднося ее к губам.

– А он никого не украшает, – не стал спорить Глеб. Он включил магнитофон, убавив громкость до минимума, чтобы не раздражать Малахова, который плохо переваривал симфоническую музыку, и закурил, задумчиво рассматривая поднимавшуюся с кончика сигареты струйку дыма. – Только в данном случае это не цинизм, а обыкновенная прямота, начисто исключающая двойное истолкование-. Мы с вами где-то военные люди, а это предполагает военную же прямоту и ясность отношений. “Есть”, “так точно” и все такое прочее…

– Теперь ты ерничаешь. – Малахов вздохнул. – Кстати, о военной прямоте. Довелось мне как-то побывать в Восточной Германии. Дело было как раз перед выводом оттуда наших войск. Представь себе картину: праздник, торжественное собрание, на котором присутствует офицерский состав с женами, причем как с нашей стороны, так и с немецкой.., что-то вроде прощального вечера, в общем. Представляешь?

– Угу, – сказал Глеб, водя носом над чашкой с кофе. – Этакий паноптикум.

– Ну, это дело вкуса. – Малахов усмехнулся. – Хотя мне тоже так показалось. И вот выходит на трибуну немецкий генерал, откладывает в сторону свои тезисы и конспекты и этак тепло, в неформальном ключе заявляет: “Прошу меня извиняйт, я куево кофорить по-русски…"

Глеб, не удержавшись, фыркнул в чашку, расплескав кофе и забрызгав свитер.

– Заливаете, товарищ полковник, – сказал он, утираясь. – Не могло такого быть.

– Почему же не могло? – обиделся Малахов. – Все-таки служил бок о бок с нашими.