— А какой барагоз может пойти? — спросила Василиса. Она уже спрашивала у дяди Толи и знала, что ёмкое словцо «барагоз» на трапперском слэнге означает одновременно и шум, и крик, и драку, и всякую опасную муть.

— Да знаешь…

Закончить свою мысль дядя Толя не успел. Потому что грянули первые аккорды большого барагоза.

Беззвучно, как и их большие корабли-свечки, из зенита спикировали флуггеры чужаков.

Они были совсем не похожи на привычные людские авиакосмические аппараты. Скорее уж — на расчески, чуток искривленные и в сотни раз увеличенные в размерах. (Потому их русские пилоты и прозвали «гребешками».)

Они вывалились из синевы безо всякого строя, гурьбой. И в этой хаотической бесшабашности, свойственной не людям, но насекомым, было что-то особенно пугающее.

Казалось, вот прямо сейчас эти штуки начнут всех жалить насмерть, как шершни. Или пожирать всё вокруг — как термиты.

Когда дяде Толе начало казаться, что этот рой уже никогда не сможет выйти из пике (логика аэродинамического полета подсказывала: убьются!), гребешки с кошмарной, ирреальной легкостью изменили вектор движения на девяносто градусов и брызнули в стороны на бреющем полете.

— Прям как метеоритный дождь, итить его налево, — пробормотал пораженный дядя Толя. — Только метеоритики управляемые…

— Не стрелять! Никому не стрелять! — неслись окрики офицеров над позициями клонских егерей.

Василиса обернулась.

Десятки стальных рыл, торчащих из свежевырытых окопов, синхронно поворачивались, сопровождая ближайший «гребешок». Это были пулеметы и малокалиберные автоматические пушки егерей корпуса «Атуран».

Василиса только и успела что ахнуть — «Неужели будут стрелять?!» — как тут же ее вниманием завладели пугающие трансформации, происходившие с болотно-зелеными «свечками».

В нижней части каждого сооружения открылись темные провалы, похожие на ворота. В них зияла глухая чернота.

Затем из провалов выплеснулись по два длинных кроваво-красных языка.

Эти ленты-языки пружинисто воткнулись в жирную наотарскую землю. Они несколько секунд вибрировали — затем застыли, будто отвердели на свежем наотарском воздухе.

И по этим красным языкам на поверхность Наотара устремился джипсианский десант.

Василисе в первый миг показалось, что из свечек выходят… мамонты! — этих смешных волосатых слонов, воссозданных ретробиологами, она видела в небогатом зверинце Усольска — и девушка искренне обрадовалась. Она была уверена, что мамонты, известные своим прекрасным характером и доброжелательным нравом, ничего плохого людям не сделают.

— Дядя Толя! Мне кажется, мы зря волнуемся! Все будет хорошо! — радостно завопила она.

Немолодой пилот лишь скептически скривился в ответ на ее слова — дескать, молодо-зелено…

Увы, то, что Василисе примерещилось в качестве мамонтовых бивней и хобота, было ансамблем носовых ногощупалец джипса-комбайна.

Комбайн представлял собой дикое и несуразное зрелище.

Машина перемещалась не на обычных колесах, а на вращающихся сфероидах. Они шли тремя парами по бокам машины и имели тревожный алый цвет.

Из-за этих огромных колес-сфероидов корпус машины почти не просматривался. Хорошо различалась только ее кабина — коричнево-зеленое бугристое рыло, пересеченное двумя рядами красных вздутий.

Сооружение имело длину метров сорок-пятьдесят и высоту с четырехэтажный дом.

— Хорош комбайн… Не хотел бы я увидеть комбайнера, — озадаченно проворчал дядя Толя.

Очень быстро таких комбайнов выехало из кораблей-свечек с полсотни.

Они собрались в несколько групп.