Но вернусь к Рошни. Когда она сказала это «нас», я чуть со стула не упал и поспешил прояснить ситуацию.

— Рошни, ты пьешь «за нас», так? А мы есть, как «мы», а не два разных человека? Ты живешь на Вэртрагне, я вообще Бог знает где…

— Что ты говоришь, Андрей? Конечно, есть! Ты для меня образец мужчины, и я клянусь, что так и будет! Как бы нас ни бросала жизнь, я буду тебя помнить!

Я растаял. Ни одна девушка, ни одна женщина никогда не говорили мне таких слов.

Поговорили о флуггерах.

Рошни любила флуггеры и здорово разбиралась. Она рассказала мне про ее новый «Абзу» и долго расспрашивала о «Хагене». Я «Хаген» хвалил. Заслуженно. Потом я возьми и скажи:

— Слушай! А айда к нам, на «Тьерра Фуэга»? Покажу тебе истребитель! Чем рассказывать, лучше сама поглядишь. Станцию покажу, там интересно, если в первый раз, — уловив колебания, поднажал. — Тут народ все равно будет пить до утра. Пойдем?

— Пойдем! — неожиданно легко согласилась она.

— Вот, это мой «Хаген» борт 151, — сказал я, подводя Рошни к флуггеру.

После прогулки по станции с обязательным посещением «Террагоны» и главной достопримечательности — большой обзорной галереи на верхней палубе диспетчерской, мы вовсю держались за руки, а иногда я подхватывал ее, так как девушка очень ловко симулировала алкогольную слабость.

В галерее, которую на станции все именовали просто Планетарий, Рошни вовсю глазела на потрясающей силы картину — закат Лукреции. Там же она спросила:

— Я знаю, в России есть такие… особые маленькие имена… или ласковые?

— Уменьшительно-ласкательные?

— Да, точно. Как тебя зовут… таким именем?

— По разному. Андрюша, Андрейка. В основном, Андрюша.

— Ан-дрю-ша… Андрюша. — Она попробовала слово на вкус. — Лучше Андрей. Андрюша мне не нравится. Ты не обиделся?

— С чего вдруг? Никогда не любил всяких сокращений. — Я не стал рассказывать, что со школы меня «ласкали» Дроном, так как очень сложно объяснять этимологию.

— Ну и хорошо!

— Хорошо. А вот твое имя по-русски даже сокращать не надо. Оно и так очень маленькое и ласковое. Рошни…

Короче говоря, к полетной палубе Б мы пришли в полной гармонии. И ополовиненная фляжка бехеровки тут вовсе ни при чем.

— Борт 151, — повторила она, — 151 — это в сумме семь! Хорошее число!

— И мне так кажется. Вы суеверны как всякий пилот, госпожа лейтенант?

На палубе царил сумрак — по случаю визита конкордианский эскадры был объявлен выходной, вылеты все отменили, работало только дежурное освещение. В углу одинокая группа техников выдирала элероны из плоскостей «Кассиопеи», да за переборкой в ангаре едва слышался визг станка.

Флуггеры стояли темные, неподвижные, как будто спали. Если слегка напрячь воображение, можно было представить себя на палубе авианосца.

— Красивая машина! — похвалила Рошни, обойдя «Хаген». — На картинке он совсем другой, а вблизи я только ваши «Горынычи» видела и торпедоносцы. Эти, каких… «Фульминаторы»!

— Так то картинка!

— Вот и я говорю. Очень красивая машина. Тяжелая, но изящная. Эстетика совсем как у нашего танка «Саласар».