Оторвавшись от ее рта, он издал нечленораздельный вскрик, затем, приподнявшись над Беверли на локтях, на несколько секунд замер в этой позе, закрыв глаза. Когда наконец он взглянул на лежавшую под ним женщину, та ухмыльнулась, вытянула руки над головой, ухватившись за изголовье кровати и выставив во всей красе свои идеальные груди.

— Ну, давай, Люк, трахни меня как следует, — пригласила она его.

Все рано или поздно кончается. Вот и теперь, когда ее любовник ушел к жене и сынишке, Беверли постаралась уснуть, но сделать ей это мешало щемящее чувство одиночества — недуг, время от времени нападавший на нее и никак не желавший подчиниться настойчивым попыткам Уортон его изгнать. И, как ни странно, чаще всего это чувство одиночества наваливалось на нее не тогда, когда она действительно оставалась одна, а на людях, например когда Беверли Уортон коротала время с коллегами в пабе или ресторане. Сознание своего одиночества охватывало ее, как правило, внезапно, будто специально для того, чтобы подчеркнуть, что она навечно обречена оставаться в стороне от людей. Этот контраст между внешним слиянием с толпой и внутренней отчужденностью, глубокой и непреодолимой, еще больше усиливал ее депрессию.

Она все еще ощущала отдельные не самые благовидные моменты недавнего совокупления, эти воспоминания обволакивали ее, слившись с темнотой, и потихоньку сводили на нет остатки полученного удовольствия. И почему, подумалось ей, она занимается сексом так, что пропадает вся его прелесть?

А ведь Беверли не всегда была такой. Когда-то она искренне стремилась сделать карьеру благодаря лишь своим способностям, а не через постель. Но очень скоро она поняла наивность своих стремлений. Несомненно, она, превосходившая умом и талантом большинство тех, кто был равен ей по положению, и многих, стоявших выше, рано или поздно выдвинулась бы, но это произошло бы весьма не скоро. Во всяком случае, идея воспользоваться своим телом для продвижения по службе впервые возникла у нее не на пустом месте — эту мысль ей не раз подсказывали шепотом в пустых коридорах или шумных пабах, прежде чем Уортон пришла к заключению, что этот путь, возможно, и вправду самый разумный.

Но стоило ей на него ступить, как все пошло по накатанной, — что правда, то правда.

И что в итоге?

А в итоге она забиралась во все более и более высокие постели, словно какая-то секс-альпинистка, карабкающаяся по карьерной скале к вершине. Не исключено, что скоро она станет подружкой самого главного констебля. Может быть, начать с его помощника? А там, глядишь, и до министерства внутренних дел доберется…

Подумав об этом, она даже улыбнулась в темноте, но улыбка эта была невеселой.

Слишком велика была плата. Она еще не утратила способности получать удовольствие от секса и теперь любила его даже больше, чем прежде. Она осознавала свою привлекательность и сексуальность, она знала, что практически любой мужчина, едва ему выпадет случай переспать с красивой женщиной, моментально превращается в ходячий член. Беда заключалась в том, что различие между сексом ради выгоды и сексом ради секса в сознании Уортон начало понемногу стираться. С Люком она спала просто потому, что ей этого хотелось, но одновременно где-то в дальнем уголке ее сознания присутствовала мысль, что эти встречи могут оказаться для нее полезными — не сейчас, в каком-то конкретном деле, а когда-нибудь в будущем.

Не превращалась ли таким образом любовь в проституцию?

Когда Уортон впервые поняла, что продает себя, это открытие настолько потрясло ее, что она проплакала всю ночь. Несколько дней она провела в самом настоящем шоке, но постепенно это чувство ушло. Теперь она жила с упрямством проститутки, знающей о себе правду, но успокаивающей себя мыслью, что расстраивает ее только мнение окружающих.