Айзенменгер считал себя довольно мягким и уступчивым человеком, однако в это утро у него не было ни малейшего желания подставлять под ногу декана собственный зад.

— Моя точка зрения, — ответил он с натянутой, чтобы не сказать нахальной, улыбкой, — заключается в том, что необходимо установить, кто на самом деле убил Никки Экснер.

— Это уже установлено. Чего вы на самом деле хотите, так это развалить работу отдела и всей школы и окончательно погубить репутацию одного из самых заслуженных медицинских учебных заведений Европы.

Это обвинение настолько потрясло Айзенменгера, что он не успел ничего возразить, и декан продолжил свои инвективы:

— Поскольку в качестве служащего данного учреждения вы обязаны заботиться о его репутации, ваше поведение является нарушением заключенного с ним договора. Завтра же я поставлю этот вопрос на ученом совете. Если совет даст свое согласие — а я уверен, что он его даст, — и если вы немедленно не прекратите свою подрывную деятельность, то в пятницу с пяти часов пополудни можете считать себя уволенным.

Айзенменгер не знал, как относиться к подобной перспективе, но огорчения он точно не испытывал.

— Я не верю, что Тим Билрот убил Никки Экснер, — сказал он, — и тот факт, что я здесь работаю, не имеет никакого отношения к делу.

Декан молча смотрел на него какое-то время, затем развернулся и направился к двери. Там он снова остановился.

— Я имел беседу с главным констеблем. Полиция абсолютно уверена в виновности Тима Билрота. Кроме того, они полагают, что вы своими действиями препятствуете расследованию и выяснению вопроса, какую роль мог играть кто-либо из его сообщников. — Шлемм открыл дверь. — Итак, времени на размышления у вас осталось до пятницы.

Айзенменгер был настолько потрясен словами декана, что ничего не ответил и молча воззрился на дверь, которую тот захлопнул за собой. Они разыскивают сообщников? Может быть, именно этим объясняется неожиданный интерес к нему со стороны Беверли Уортон? В голове Айзенменгера крутились самые невероятные предположения, которые отодвинули на второй план мысль о грозившем ему увольнении.

К чувству вины и неуверенности в себе примешивалось ощущение, будто его пригвоздили булавками к столу, как жука, которого собираются препарировать, и что к нему медленно, но верно подкрадываются некие темные силы.

В понедельник утром Стефан Либман дождался, когда мать уйдет за покупками, и только через десять минут после этого приступил к письму. Он неторопливо вышел из своей комнаты, насвистывая с независимым видом, как человек, который принял решение и не намерен сворачивать с избранного пути. Он спустился по лестнице, одной рукой держась за перила, а пальцами другой касаясь шершавых обоев, как делал уже много тысяч раз. Внизу, ухватившись за балясину, он перемахнул нижние три ступеньки и, развернувшись, приземлился в прихожей лицом к кухне. Затем он открыл дверь, которая вела в святая святых, то бишь в гостиную.

Здесь было холодно и пахло плесенью — тоже давно знакомые ощущения, цементировавшие фундамент его жизни. В эту комнату почти никогда не заходили, она была для матери символом той «элегантной» и состоятельной жизни, от которой давно уже остались лишь обрывочные и горькие воспоминания.

Бедная глупая старушенция.

Первое, что бросалось в глаза в гостиной, — это бюро, одна из драгоценностей его маменьки, старая развалина с поцарапанным ореховым шпоном. Мать воображала, что этот хлам стоит огромных денег, но не хотела продавать его из сентиментальных чувств.