Вид у Либмана был жуткий, и это не удивило Беверли — она боялась худшего после того, как стала невольным свидетелем его кульбитов в неоновом свете уличных фонарей. Голова молодого человека была забинтована, под глазами нависли черные мешки, лицо парня покрывала сеть шрамов. Левая рука была подвязана, запястье в бинтах; под простыней вырисовывались очертания гипсовой повязки на левой ноге. Из трех капельниц, подведенных к его венам сразу после того, как Стефана доставили в палату, к настоящему моменту осталась только одна. Уортон с большим трудом удалось выпроводить миссис Либман, выслушав страстную обличительную речь по поводу того, что полиция не дает покоя ее несчастному любимому сыну, а больница не в состоянии обеспечить ему надлежащий уход.

Оставшись наконец наедине с пострадавшим, Беверли постаралась построить разговор так, чтобы максимально соблюсти свои интересы. Она догадывалась, что именно произошло в ту ночь, когда была убита Никки Экснер, но сомневалась, что Либман правильно расценивает увиденное им и что ей удастся его переубедить.

Как она и ожидала, первые десять минут Стефан, спекулируя своим положением, был замкнут и старался отмалчиваться. Тогда Беверли положила руку на его сломанное запястье, с силой сдавила его, заставив Либмана скривиться от боли, и, наклонившись к его лицу, произнесла:

— Послушай, ты, маленький ублюдок. Я по горло сыта тем дерьмом, которым заваливают это дело паршивцы вроде тебя. Если ты не хочешь предстать перед судом за шантаж и соучастие в убийстве, то будь добр рассказать все, что знаешь. Ясно?

При этом она продолжала мило улыбаться, и все, проходившие мимо стеклянного бокса, могли видеть, как женщина-полицейский ласково беседует с больным. Либман, открыв рот, молча смотрел на Уортон широко раскрытыми глазами. Беверли разжала руку, откинулась на спинку стула и с улыбкой добавила:

— Мы здесь одни, Стефан. Никто нас не слышит. Давай я расскажу тебе, как все, с моей точки зрения, было, а ты поправишь меня, если я ошибусь…

— Вам не в чем себя упрекнуть, Боб.

Врач сказал это из лучших побуждений и, скорее всего, даже искренне, но его слова не могли успокоить Джонсона и избавить его от чувства вины. Рассуждать логично он сейчас просто не мог: мешали воспоминания о пережитом кошмаре.

— На какое-то время ей лучше остаться в больнице.

Пытаясь смягчить его боль, Джонсона со всех сторон обстреливали этими банальностями, как торпедами, но ни одна из них не достигала цели, проносясь мимо, исчезая в неизвестном направлении.

Как это могло случиться так неожиданно? Наверное, были какие-то признаки надвигавшейся беды, а он их проглядел. А может быть, он сам поспособствовал этому?

Этот вопрос был особенно мучителен.

— Я уверен, что очень скоро она вернется домой.

В прошлый раз это произошло через четыре месяца. Тогда он впервые узнал о существовании этой странной болезни, при которой человек вплотную приближается к безумию, не переступая последнюю грань, — навязчивого невроза.

С самого начала их знакомства он видел, что Салли слишком разборчива во всем, но никогда не считал это отклонением от нормы. И лишь ретроспективно он смог проследить, как обыкновенное беспокойство постепенно переходило у нее в невроз, случайные прихоти — в навязчивые влечения. Ему вспоминались отдельные эпизоды первых лет их совместной жизни, на которые он теперь смотрел по-новому, понимая, что они были предвестниками несчастья.

Салли все чаще и чаще занималась наведением порядка в доме и тратила на это все больше и больше времени. Сначала один раз в неделю, затем два, три, потом она уже ежедневно протирала пыль, чистила ковры пылесосом, опрыскивала спреями и полировала мебель, терла и скребла.