Этот процесс тоже стал постепенно затягиваться, с каждым днем продолжаясь все дольше и дольше, пока не дошло до того, что Салли терла и терла руки и лицо, ноги и подмышки, и ей казалось, что она еще не смыла всю грязь, что она пропиталась ею насквозь.

Невроз нарушил нормальное течение ее жизни, она стала пропускать работу, проводя все время в ванной комнате. Теперь при встрече с подругами и друзьями она отказывалась протягивать им руку, и они тоже не горели желанием ее пожать, потому что Салли повсюду, даже в помещении, носила перчатки, чтобы скрыть под ними содранную на ладонях и запястьях кожу. Такое ненормальное стремление к чистоте едва не погубило их брак, так как в какой-то момент Салли стало противно прикасаться к грязной, дурно пахнувшей коже мужа. Она уходила спать в отдельную комнату, а он лежал без сна, слушая, как в ванной бесконечно льется вода.

— Определенно, в последнее время ей постоянно что-то не давало покоя, какая-то мелочь. Я думаю, нам скоро удастся выяснить причину тревоги вашей супруги.

Врач не подозревал, какую боль доставляют Джонсону его слова.

Набравшись терпения, Айзенменгер совершил бессчетное количество звонков, но так и не пробился к Беверли Уортон. Уже поздним вечером, примерно через сотню часов после автомобильных гонок, она позвонила ему сама.

— Джон? Это Беверли. Вы хотели поговорить со мной?

По тону старшего инспектора можно было одновременно подумать, что она не имеет ни малейшего представления о цели звонков доктора и что она все прекрасно понимает. Удивительно, как порой столь противоположные вещи могут быть абсолютно неразличимы.

— Да. — Ему не хотелось рвать с места в карьер и немедленно приступать к расспросам. — Вы, оказывается, совершенно недоступная женщина.

— Разве? — На этот раз она явно развлекалась. — У нас в последнее время возникли кое-какие проблемы. Но вы, я полагаю, уже в курсе.

— Ну, по правде говоря…

— По правде говоря, вы хотели бы знать, как идет расследование.

С какой стати он должен чувствовать себя как проситель?

— По правде говоря, мне действительно любопытно, почему профессор Рассел вдруг вызвал у вас такой интерес.

Она рассмеялась. Смех Беверли звучал очень заразительно, и доктор вынужден был это признать.

— Вы знаете, я целых трое суток проболталась черт знает где и теперь, добравшись наконец до дома, ни за какие коврижки не покину его, чтобы удовлетворить ваше любопытство.

В наступившей тишине Айзенменгер почти физически ощутил ее ухмылку.

— А если бы я… пришел к вам?

Она вздохнула:

— Ну что ж, пожалуйста, раз вам это так срочно.

На этот раз она не засмеялась — пока не положила трубку.

Он предполагал — или даже надеялся? — что она будет полуодета. Но когда три четверти часа спустя Беверли открыла ему дверь, на ней были джинсы и белая футболка. Уортон широко улыбалась, как бы говоря тем самым, что она знает все, в то время как он не знает ничего.

— Прошу вас.

Доктор вошел в квартиру и огляделся.

— У вас просторно.

— Относительно вещей я минималист. Меньше уборки, больше воздуха.

Он прошел через гостиную к окну.

— Это впечатляет, — сказал он, думая, во сколько ей обходится такая квартира.