И теперь он ждал развития событий, почти желая, чтобы Мари начала атаку.

— Как ты мог?! — выкрикнула она.

— Мог что? — спросил он раздраженно. — Что я такое совершил, по-твоему?

— Ты был с другой женщиной! Я чувствую ее запах!

— Ну да, капельки ее духов перенеслись по воздуху и осели на моем костюме. Телесными жидкостями мы не обменивались!

— Я тебе не верю.

— Ну, это уже твои проблемы, — пожал он плечами.

Однако последней фразой Айзенменгер нечаянно — а может быть, и намеренно — спровоцировал жену на дальнейшие действия.

— Вот-вот, в том-то и проблема… — Она заплакала, а он зачарованно, но безучастно наблюдал за этим, давно ждавшим своей минуты потоком слез. «Теперь уже немного осталось», — подумал он устало.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал он не столько для того, чтобы получить объяснение, сколько просто подавая очередную реплику в разыгрывавшемся спектакле.

— Тебе наплевать на меня!

— Чушь, Мари. Ты сама знаешь, что это чушь.

— Чушь? Да?!

Он ожидал ставших уже обычными бессмысленных и невразумительных причитаний и автоматического опровержения всего, что бы он ни сказал в свое оправдание, но Мари неожиданно отошла от традиционного сценария и спросила:

— Джон, ты любишь меня? Так, как любил когда-то?

Это был прямой и конкретный вопрос, требовавший простого и четкого ответа, но в том-то и заключалась беда, что Айзенменгер не мог ответить на него с полной откровенностью. Он запнулся, затем выдавил из себя требуемое по роли «да» и тут же опустил глаза.

Когда она резко повернулась и вышла из кухни, громко хлопнув дверью, у него появилась масса времени, чтобы представить себе, как этому «да» следует звучать, и мысленно отрепетировать реплику.

Да, актерского таланта ему явно не хватало.

Беверли Уортон вернулась из бара в легком подпитии и гордом одиночестве. Мужчина, с которым Беверли провела этот вечер, вовсе не хотел отпускать ее одну, но Уортон пришлось разочаровать его, обосновав отказ чисто физиологическими, а не психологическими причинами. Тому оставалось лишь выразить неудовольствие — повлиять на решение Беверли он все равно не мог.

Войдя в свою квартиру на верхнем этаже, она зажгла свет и на минуту прислонилась к побеленной стене. Уортон устала, и у нее начинала болеть голова.

Дом, где она жила, выходил фасадом на реку, был переоборудован из складского помещения. Он представлял собой фешенебельное и чрезвычайно дорогое жилье, но при всех своих многочисленных удобствах не был лишен недостатков, одним из которых была плохая звукоизоляция. Для превращения одного огромного помещения в сорок маленьких потребовалось несколько квадратных километров перегородок и подвесных потолков. Все это создавало замечательные эстетические и климатические условия, однако практичность сооружения была сомнительной. Решение выложить полы в квартирах полированным паркетом могло бы вызвать аплодисменты авторитетных архитекторов и дизайнеров, но благодаря этому напольному покрытию жильцы дома всегда знали, когда у их соседей возникало желание погулять по дому в туфлях на высоких каблуках или в ботинках с металлическими набойками.

Кроме того, Беверли Уортон было слышно, как гомосексуальные объятия ее ближайших соседей достигают бурной кульминации.

Поначалу это ее раздражало, но, привыкнув, она даже стала находить в этом что-то забавное. Как и в некоторых из своих гостей.

Уортон скинула туфли и прошлепала через полированное пространство к окну. Конечно, ей следовало бы украсить его шторами, ибо даже четвертый этаж, на котором располагалась ее квартира, прекрасно просматривался не только из соседних зданий, но и с земли, но шторы испортили бы вид из окна, а на это она ни за что бы не согласилась.