— Куда уж интереснее…

— Слушай дальше, это только присказка… Ну, походил я с неделю в героях, для проформы полежал в госпитале, снова на комиссию — к полетам годен. В первый полет пошли, как и полагается, на спарке, вдвоем с инструктором. Есть в авиации такое мудрое правило — после перерыва в полетах даже опытных асов сразу одних не выпускают, обязательно «вывозка» с инструктором. Все шло хорошо — поднялись, прогулялись в зоне и пошли на посадку. Инструктор сзади сидит, помалкивает… И вот когда оставалось высоты всего метров пятьдесят, показалось вдруг мне, что сесть я не смогу, обязательно грохнусь. И вместо того чтобы садиться, я ручку на себя, вверх, подальше от земли, даже обороты двигателя не прибавил, и чуть мы не повисли на деревьях, хорошо, что инструктор сразу сориентировался, взял управление на себя. Но садиться все равно уже было поздно, пошли на второй круг. И опять то же самое, тут я уже заранее сказал инструктору, что не смогу, и он сел сам… Отправили меня на месяц в санаторий, потом снова комиссия — годен. Опять, разумеется, на спарке пошли, но я ужа не то что сесть, но и взлететь толком не сумел, тут же мы и вернулись… После этого меня и комиссовали… Понял, к чему я все это рассказал?

— Примерно.

— Ну, так я тебе точно скажу, а не примерно. Если сейчас мы погорим — ой, плохо мне будет, Димка… Ты-то поскулишь малость и снова за что-нибудь возьмешься, а я — не знаю… Как бы снова, как после той посадки, мне хребет не переломило…

— Зря ты так.

— Зря, конечно, — согласился Ольф, — а что делать… Не думать об этом не могу. Вот как-то собрал я воедино все свои грешки в работе — скверная картина получается. Почему-то все так выходило, что очень уж быстро я лапки кверху подымал. Вспомни хотя бы ту нашу общую работу в университете? А потом — почему один не сумел работать? Да и тут уже сколько раз мне казалось, что все завязли по уши, караул кричать надо… Да ты-то не закричал и кричать не думал. И тогда, с первой работой, на мою панику не поддался и один превосходно продолжал работать…

— Что толку, все равно пришлось бросить.

— Утешить меня хочешь? — Ольф прищурился. — Ты брось это. Я уверен, что, если бы ты тогда не держался до последнего, и теперешней нашей работы не было бы. И вот сейчас: разве ты, в принципе, не допускаешь возможности неудачи? Допускаешь, конечно, но ведь это не пугает тебя. А меня пугает, да так иногда, что в холодный пот кидает.

— Неудачи не будет, Ольф.

— Дай-то бог… А ведь здорово будет, если все получится как надо, а, Димка? — оживился Ольф. — Это ведь будет работенка по крупному счету, а?

— Не знаю. Наше дело — закончить ее, а оценить всегда кому найдется.

— Ишь ты, — совсем развеселился Ольф. — Оценят, конечно, как же без этого… А что Шумилов фактически свернул свою работу — тоже не знаешь?

— Нет, — с удивлением посмотрел на него Дмитрий. — А ты откуда знаешь?

— Встретил Виктора Балашова, долго мы с ним гутарили… Очень уж он интересовался, как у нас дела. По-моему, просто жалеет, что тогда к нам не перешел… А под конец и проговорился, что с самой зимы, как отчет защитили, занимаются всякой мелочью, проверяют старое, а вперед — ни шагу, и похоже, что уважаемый Николай Владимирович просто не знает, куда дальше двигаться… Тебе не кажется, что это капитуляция?

— Ну почему же обязательно капитуляция…

— По-моему, он просто ждет, чем у нас все закончится.