— Дмитрий Александрович, это правда?

— Что? — Дмитрий поднял голову — он небрежно перебирал листки на столе, искал что-то.

— Что нашли ошибку?

— Да.

Они почему-то продолжали молча смотреть на него, и Дмитрий шутливо спросил:

— А что вы так смотрите? Может, у меня нос в чернилах?

Рассмеялись, но не слишком энергично, и стали рассаживаться.

— Давайте думать, как убирать неустойчивость, — сказал Дмитрий и посмотрел на Мелентьева. — Как думаешь, это сложно?

— Не очень. За час справимся, — уверенно сказал Мелентьев. — У меня уже есть мыслишка.

«Мыслишка» Мелентьева попала в точку — проверка на машине показала, что неустойчивость исчезает.

— Ну что ж, — сказал Дмитрий, — пересчитаем, благословясь.

Ольф, ухватившись за его последнее слово, тут же принялся благословлять Таню, Он осенил ее широким крестом и с чувством сказал:

— Отыди, женщина, в свое предназначение и принеси нам весть добрую, великую, благостную. Мир с великим и невозможным нетерпением ждет тебя…

И мир дождался. В машинный зал их не пустили — там были только Ольф и Таня, — и они ждали в коридоре перед дверью. И когда дверь наконец открылась и показалась Таня, а за ней и Ольф, держа поднятый вверх большой палец, кто-то шепотом сказал:

— Ура.

И тихо повторили за ним:

— Ура.

И кто-то в одиночестве закончил:

— Ура.

И второй пик после пересчета исчез — как и не бывало его. Когда они стояли вокруг кульмана и смотрели, как Дмитрий наносит его на график, Костя Мальцев с изумлением сказал:

— Братцы, а ведь излом тоже получился… Смотрите!

Об этом главном, ради чего проводился эксперимент, они совсем забыли — неустойчивость заслонила все. И сейчас, не веря себе, смотрели они на два крестика, круто изогнувших плавную до сих пор кривую.

— А кто наносил их на график? — спросил Полынин.

— Я, — сказал Дмитрий.

— А почему же сразу не сказали? — даже рассердился Мальцев.

— Опасался за целость перекрытий, — неловко попытался отшутиться Дмитрий, но шутку не поддержали, и он подосадовал на себя: «Надо было сказать… Что они так смотрят? Обиделись?»

Были в их взглядах и обида, и недоумение, и — как ни странно — что-то вроде жалости и сочувствия к нему. Эта жалость явственно промелькнула в глазах Игоря Воронова — он сразу отвел глаза, когда Дмитрий посмотрел на него, — а Дина Андреева прикусила губу и с таким страдальческим непониманием глядела на него, что Дмитрий окончательно смешался: «Почему они так?»

Майя Синицына боязливо спросила:

— Дмитрий Александрович, а теперь… все в порядке?

— Конечно, — чуть-чуть удивился Дмитрий. — Вы же сами видите.

— И никаких… неприятностей не будет?

— Думаю, что нет. Самые сложные этапы уже закончились. Так что можете спокойно дожидаться конца… и веселиться.

Но они и не думали веселиться. То ли израсходовали все веселье на победу над неустойчивостью, то ли что-то останавливало их. Может быть, его непонятное, ничем не объяснимое равнодушие к успеху?

Потом Жанна говорила ему:

— Ты знаешь, почему я тогда заплакала? Нет, не от радости. Я посмотрела на тебя и подумала, что у тебя что-то случилось.