Чаки проворно закутали Сухова в одеяла, обвязали сверху верёвкой, подняли и потащили.

Вниз по лестнице… На улицу… Уложили — куда?

Ага, в повозку — зацокали копыта, заскрипели колёса…

А у Олега даже сердце чаще не забилось. То ли надышался «мужской травы», то ли так подействовал «массаж».

Как там Штабай говорила? «Касания Сипакны»? Чтоб он сдох, этот Сипакна…

Сколько длился его «последний путь», капитан Драй не запомнил — тошно было.

Муть, переполнившая голову, постепенно вымывалась, но тело по-прежнему оставалось недвижным, будто чужим. Только пальцы начинали подёргиваться.

И вот «жертву» сгрузили. Когда размотали одеяла, Сухов заморгал от яркого солнца и не сразу рассмотрел жреца с помощниками.

Чилан и чаки уже сорвали с себя одежды бледнолицых, затянув чресла набедренными повязками.

Достав сосуд с синей краской, жрец принял значительный вид и стал мазать Олега кистью из перьев.

Краситель, увлажнивший лицо Сухова, поначалу был даже приятен, а после стянул кожу.

В эти-то минуты помутнённое сознание очистилось.

Сухов сразу вобрал в себя и запахи, и звуки, мозг раскалывался мыслями, вихрь чувств разрывал грудь.

«Ничего, — трепеща от бессильной ярости, подумал Олег, — сейчас тебе помогут, сделают вскрытие!»

Рванувшись изо всех сил, он добился того, что вяло шевельнулся.

Жрец заметил это, очень удивился, нахмурился и крикнул чакам нечто повелительное.

Помощники живо подхватили Сухова и разложили его на жертвенном камне.

«Господи, до чего ж глупо…» — мелькнуло у Олега.

Чилан достал церемониальный нож и торжественно возговорил по-майясски, гортанно и будто заикаясь:

— Чунхи махо к’аниуу-аан умам мош укуч ка-аан унич… Чунхи лак’инил чакиуу-аан ума-наб ток-тун хиш сак-тун к’антун у-куч… Чунхи чик’инил екиуу-аан у-мам умцек у-куч иекамил тун…

Крепко ухватившись за рукоятку ножа обеими руками, жрец утвердился на земле понадёжней и медленно замахнулся — солнце сверкнуло в обсидиановом лезвии.

В следующую секунду тощую грудь чилана проткнул другой нож — обычный стальной клиночек, вонзившийся по рукоять.

Коленопреклонённые чаки, уткнувшиеся лбами в землю, не видели этого святотатства.

Один из них — со своего места Олег замечал лишь его худую задницу — вздрогнул и застонал, «словив» второй швырковый нож. Рядом сник другой.

Лишь когда рухнул убитый жрец, двое чаков, остававшиеся в живых, растерянно осмотрелись, словно не веря происходящему.

Третий умер мгновенно — лезвие пробило его шею, размалёванную полосками, словно оставленными когтями пумы или ягуара.

Четвёртый вскочил, метнулся к собрату, вырывая у того из груди завязший клинок, — и содрогнулся. Брошенный кинжал вошёл ему в печень.

Освещённая солнцем, возникла Штабай.

Осмотрев поле боя, она подошла к последней из своих жертв и деловито провернула нож в ране — чак захлебнулся криком и кровью. Готов.

— Зачем ты вернулась? — довольно ясно выговорил Олег — уже ничто не вязало язык.

Девушка подумала.

— Такая смерть недостойна воина, — серьёзно сказала она.

Сняв платье, Штабай совершенно непринуждённо отошла, наклонилась — Сухов расслышал плеск воды — и вернулась.

Мокрым уипилем девушка протёрла ему лицо и грудь, смывая краску. Ещё и ещё раз, пока кожа Олега не вернула обычный цвет, а уипиль не превратился в грязную синеватую тряпку.

Наклонившись над Суховым, индианка принялась колдовать, растирая грудь его и шею, щипками и тычками возвращая телу чувствительность, будто снимая наложенное заклятие.