На следующий день молодчики, отправившиеся за «языками», вернулись, ведя в поводу полсотни мулов, навьюченных всякой кладью.

Перед собою они гнали человек тридцать измученных пленников и пленниц. А те и не ведали, что мучения их только начинаются…

Разве пиратов удовлетворят жалкие пожитки?

Им злато-серебро подавай, каменья да жемчуга.

Пленные подняли скулёж — дескать, бедные мы и вообще не местные, но корсары только посмеивались.

И взялись за «бедных и не местных» всерьёз: избивали, вставляли фитили между пальцев ног и поджигали, закручивали вокруг шеи верёвку с узлами, да так, что глаза от удушья вылезали, не умещаясь за веками.

Подвешивали к деревьям за руки или за ноги, прижигали животы раскалёнными кочергами — и несчастные говорили взахлёб, выдавая и своих, и чужих.

Их вой и вопли то и дело прерывались рыданиями да обещаниями всё рассказать как есть.

Олега, впрочем, такое отношение к пленным не впечатляло — такое творилось и раньше, и ныне. Любая армия, захватывая чужие города, точно так же обращалась с «мирным населением» — до всяких Женевских конвенций ещё надо было дожить не одному поколению.

Сухов первым обошёл всех захваченных и по-хорошему расспросил их, как найти некоего Педро Нуньеса, выдающего себя за дона.

Никто не знал такого или забыл с перепугу, но к вечеру Олега разыскал сам Морган, улыбавшийся, как именинник.

— Нашёл! — воскликнул он.

— Донна Флора здесь?!

На лицо Генри набежала тучка.

— Не её, — вздохнул он, — а этого… дона Педро. Почтальона!

— Отлично! А то я его искал-искал, да всё без толку. Где он?

— Ведут! Пошли.

«Адмирал» привёл Олега в своё временное обиталище на главной площади Маракайбо — богатый дом, принадлежащий вице-губернатору.

Педро Нуньес уже находился на месте — малость потрёпанный, с наливающимися синяками, но целый и почти невредимый. Щуплый, он терялся на фоне Гориллы Тома.

— Капитан Драй! — вскричал он, радуясь знакомому лицу. — Скажите им, что я ни в чём не виноват! Я бедный купец, торгую кожами, и с меня нечего взять!

Сухов сделал ему знак помолчать и сказал:

— Я прослежу за тем, чтобы никто тебя не тронул, но ты здесь не за тем. Скажи нам, где живёт донна Флора?

Нуньес, преданно вытаращившийся на него, не понял вопроса.

— Э-э… Простите, капитан, а вы о ком?

— Помнишь, ты передал мне письмо на Тортуге? — терпеливо проговорил Олег, жестом успокаивая Моргана.

— Помню, как же!

— Где тебе его передали?

— В Пуэрто-Бельо!

— Донна Флора там не живёт! — не выдержал Генри.

— Донна Флора? — пролепетал «дон Педро».

— То письмо было от неё. Кто передал его тебе в Пуэрто-Бельо, помнишь?

— Конечно! — с готовностью сказал Нуньес и смешался: — То есть… Я не видел её лица… Я…

— Её?! — воскликнул Морган.

— Рассказывай, Педро, — решительно заявил Олег, — всё, что знаешь, в подробностях.

— Да, да, конечно! В Пуэрто-Бельо я закупил партию крокодильих кож и уже возвращался было на борт, как вдруг ко мне подошёл здоровенный такой метис в ливрее и сказал с поклоном, что меня дожидается его госпожа. Она, мол, хочет передать со мною письмо. Ну я, конечно, не стал отказывать сеньоре, и тот метис подвёл меня к запылённой карете. Четвёрка лошадей, запряжённых в неё, выглядела усталой, а окошки в дверцах были задёрнуты занавесочками.