– Именем нашего короля Карла Второго, Вы арестованы!

Я не успел возразить – меня выдернули из за стола и потащили к двери. Я глянул на жену Сэндлера – она молчала, на меня не смотрела и вытирала грязной тряпкой чистый стол.

Мы ехали в чудесной тюремной карете красного цвета с решётками на окнах и жёсткими сидениями, на которых можно было прочувствовать каждый дорожный скрупул.

Я поинтересовался у начальника моей стражи куда меня везут, а тот усмехнулся.

– В Ньюгейт. Куда ещё вас возить, предателей Родины?! – сказал он.

Меня привезли в мрачную тюрьму с оранжевыми стенами и голубыми решётками, обыскали, сняли ремень, опустошили карманы – вытащили все деньги, но я не расстроился.

Потом мне выделили отдельную камеру – она была небольшого размера, но для Сэндлера – в самый раз.

Лунный свет, который поступал таки через окно, позволял различать предметы, но само окно было таким мелким, что в него не пролез бы даже ребёнок.

Под окном из гнилых досок кое как была собрана кровать, в которой нельзя было вытянуться даже маломерному Сэндлеру – ноги свешивались к каменному полу.

Солому на кровати, по видимому, не меняли – она была смята до досок и воняла дерьмом. А рядом с кроватью стоял старый стол, на котором каждый сиделец считал своим долгом нацарапать своё доброе имя.

В углу у двери находилось ведро, куда заключённый мог справить нужду. Оно было ещё новым, но уже протекало.

Всю ночь я пролежал на кровати и думал, потому что спать, как вы, наверное, понимаете, не хотелось. Ведь ещё час назад я считал себя богатым человеком и имел чёткое намерение купить себе большой дом и слуг, а теперь моя судьба встала под большой вопрос.

Я подозревал, что мой арест как то связан с теми тремя заговорщиками, которые просили у Сэндлера деньги. Денег я им не дал, но их заговор мог быть раскрыт, в конце концов. Тогда, вероятно, арестуют всех. В общем, я понимал, что на усиленное питание и прочие радости счастливой жизни мне рассчитывать не приходилось.

К утру, видимо, я всё же уснул, потому что меня разбудил истошный вопль.

А потом меня привели на допрос к пузатому чиновнику – он сидел за столом и что то ел из глиняной тарелки – по моему, фазана. В комнате стоял дурной запах, но толстяка это не смущало ни в малейшей степени – я слышал треск за его чудесными ушами.

Я встал напротив и ждал, пока толстый человек не насытился, наконец.

Чиновник доел, срыгнул и убрал тарелку в свой стол. Затем он достал какие то бумаги, что то в них прочитал и посмотрел на меня уже с интересом.

– Джон Сэндлер, Вы арестованы и обвиняетесь в государственной измене, – заключил он.

Кто то за стеной начал орать, да с такой силой, что заглушал своим криком мои мысли – они сжались в комок и застряли где то между ушами Сэндлера. Крики были истошными – они усиливали тяжесть тюремной атмосферы.

А толстяк улыбнулся.

– Вы – уважаемый человек, мистер Сэндлер. Вас многие знают и относятся к Вам с почтением, но раз попали в Ньюгейт – не взыщите. Тем более, что Вы – еврей. Сейчас Вы увидите, что случается с теми, кто не желает сотрудничать со следствием и вешает нам на уши лапшу. Но на моих ушах лапша не держится – соскальзывает. Поэтому советую говорить правду и только правду. Возможно, это Вам зачтётся. Правда, в другом мире.

Чиновник перекрестился, а я напрягся.

Толстяк встал на свои ноги, вызвал охранника и они вдвоём повели меня по оранжевому коридору. По холодным стенам стекала чистая вода, но тюрьма, тем не менее, воняла сыростью и гнилью.

Меня привели в большой красивый зал.

На деревянной конструкции, которая напоминала ложе, но с валиками, лежал человек. Он был привязан верёвками, но я узнал таки в нём аббата Николсона.