Один парень из моего класса, Бьёрн, однажды дрался здесь с другим парнем, лежа между скамейками. Или точнее сказать, его били. Мы много лет дразнили Бьёрна, не слишком жестоко, но методично, стягивали с него треники, снег за шиворот совали, ничего ужасного.

В восьмом классе нам надоело его мучить. Мы решили, что стали слишком взрослыми, чтобы дразнить Бьёрна. И тогда инициативу перехватил параллельный класс. Большинство мальчишек в этом классе были из Тингбьёрга, настоящие хулиганы. Я подозревал, что директор засунул всех в один класс, чтобы знать, где их потом искать. Они обходились с Бьёрном намного грубее, чем мы себе когда-нибудь позволяли, физически грубее. Однажды, в конце восьмого класса, они поставили Бьёрна на четвереньки между скамеек, и один из ребят, здоровый рыжий пацан, обхватил его вокруг пояса и пытался положить на лопатки. И тут произошло то, чего никто не ожидал, и произошло очень быстро. Думаю, Бьёрн пытался встать, но со стороны это выглядело так, словно он боднул того парня затылком в нос. Рыжий вскочил и растерянно смотрел по сторонам, а из носа и губы шла кровь. Он так и стоял, а кровь текла, пока одна девчонка не отвела его к питьевому фонтанчику, чтобы он умылся. Все его друзья решили, что Бьёрн это сделал нарочно. После этого они оставили его в покое. И хотя Бьёрн по-прежнему жутко раздражал меня, я радовался за него. Я был одним из тех, кто пустил сплетню о том, что он начал ходить на дзюдо и стал крутым безбашенным парнем.

Я смотрю на плитки вокруг того места, где это случилось. Не знаю почему, но мне кажется, что там должны сохраниться темные пятна крови.

Прохожу двор и перепрыгиваю через изгородь по другую сторону школы. Через пару лет после того, как я закончил школу, мы вернулись сюда как-то ночью с одноклассником и побили окна пустыми пивными бутылками, не потому, что ненавидели школу, это была ни плохая, ни хорошая школа, мы просто были очень пьяными.

Я иду по улице. Виллы с высокими изгородями и стоящими снаружи машинами. Некоторые участки оформлены с фантазией, а изгороди подстрижены покороче, чтобы прохожие могли насладиться видом. Фруктовые деревья, маленькие ванночки с фонтанчиками для птиц, на одном участке кто-то попытался сделать японский сад с маленькими белыми камнями, парой деревьев бонсай, понесших урон от датской погоды, и миниатюрным озерцом с бамбуком.

Однажды зимой, много лет назад, после сильного ночного снегопада, мы со старшим братом сидели на деревянных санках, которые вез отец. На нем была дубленка с меховым воротником, я помню его спину, широкую спину, и руку, держащую веревку, но я не могу представить его лица. Он ушел от матери, когда мы были маленькими, и с тех пор я его не видел. Мой старший брат помнит его лучше. Сейчас отец живет в Орхусе, с новой семьей. У нас с братом был молчаливый договор его не разыскивать. Я понимал, почему он бросил маму. Она из всего делала проблему и кричала. Я считал, что ей нужно побольше следить за собой, стараться походить на женщин из журналов, тогда бы он, наверное, остался.

Я сворачиваю за угол и иду по улице, на которой мы жили. Странно возвращаться назад. Теперь это просто сады, тротуар, машины, дома. В детстве мир ограничивался этой улицей. Чем ближе к нашему дому, тем медленнее я иду. Мимо садовой калитки соседки. Мы ее ведьмой называли. Она иногда сидела с нами, когда маме нужно было уйти, угощала нас печеньем, но мы все равно ее боялись, потому что она была старая и горбатенькая и у нее была кошка. Но печенье мы всегда съедали. Теперь на калитке другие имена, перед домом стоит красная «тойота»-пикап. Дом матери из желтого кирпича, с плоской крышей. Я прохожу в калитку и дальше, вокруг дома. Лужайку давно не косили. Мама стоит на кухне. Я забираюсь на яблоньку, растущую у кухонного окна. Я так близко к ней. Она красиво одета: темно-серые брюки, кремовая блузка, сверху — песочного цвета кардиган.