[…]

* * *

[…]

Я бы каждый день с тобой разговаривал, каждый день, но мне постоянно приходится клянчить у кого-нибудь почтовые конверты и бумагу, все-таки я надеюсь, что завтра, к Рождеству, мы получим в подарок от великого немецкого вермахта почтовую бумагу. Это чтобы у тебя было хотя бы маломальское представление о том, в какой местности огромной, необъятной России находится мой госпиталь: совсем рядом с румынской границей, в крошечной деревушке, косматые и необычайно верные жительницы которой часто обращаются за помощью к нашим врачам. Я чувствую себя хорошо. Рана очистилась и понемногу затягивается. Как только она заживет, мне предстоит еще пройти обследование у невропатолога в Одессе, я полагаю, эдак через две-три недели. Там же и будет решено, полечу ли я сразу в Крым или нет. Я необычайно расстроен тем, что, скорее всего, мы не увидимся. Очень обидно, ведь я уже находился в поезде, который направлялся в Германию. […]

[…]

* * *

[…]

На мое счастье, у меня опять скачет температура, и я могу теперь с огромной радостью писать тебе длинные письма, хотя забота о конвертах по-прежнему причиняет мне лишнюю головную боль; я, однако, не отчаиваюсь, целых пять недель я побирался, так что и теперь, думаю, как-нибудь выкручусь.

Итак, я снова в Одессе, в громадном, занимающем целый квартал госпитале, куда доставляют всех больных и раненых со всего Южного фронта. Здесь месяц назад, полный надежд и уверенности в скором времени увидеть тебя, я поднимался в санитарный поезд. Разочарование, какое я испытал, когда нас вдруг совершенно неожиданно высадили из вагонов и отправили в какой-то полевой лазарет, это разочарование я до сих пор не сумел пережить; как же мне было тяжело, несказанно тяжело […], за эти пять недель лечения я превратился в большого скептика; из-за ранения меня «отлучили» от почты, и все равно я не попал в рейх, как другие, состояние которых было намного лучше моего. Ну да ладно, не хочу плакаться! Теперь я нахожусь в неврологическом отделении у очень хорошего доктора и доброго человека, он уже сегодня отправил бы меня в отпуск, но не смог сделать этого, поскольку в солдатской книжке значится дата моего последнего отпуска, июнь месяц. Поэтому меня отправят в роту выздоравливающих куда-нибудь под Одессу, а вот там, быть может, я смогу получить отпуск на долечивание.

И это тоже неплохо, все лучше, чем сразу после госпиталя снова отправиться в этот Крым. Впрочем, обстоятельства здесь настолько неопределенны, что никогда нельзя ничего знать наперед, поэтому не стану писать тебе, что приеду в Германию поездом.

Вчера скорым поездом Бухарест — Одесса я приехал сюда из полевого лазарета. Сразу с вокзала мне пришлось через «базар» — это рынок — добираться по скользким глинистым улицам, которые, не переставая, засыпал снег, до сборного санитарного пункта. Боже мой, как же ненавижу я эту восточную толчею! Едва я отошел от вокзала, как какой-то жуткий мерзавец захотел снять с меня кольцо за тысячу двести марок! Я даже оглянуться не успел, а он уже разглядывал его в лупу и пришел в восторг от качества золота. Мне стало ужасно противно. На базаре можно купить все, что твоей душе угодно, равно как и продать. Между солдатами и грязными «местными спекулянтами» идет сумасшедший торг, у торгашей полны карманы денег, десятки тысяч марок. Тут можно отведать жареных колбасок, купить шоколад, сигареты, сало, масло, ветчину, чудесное подсолнечное масло, жизнерадостных русских красавиц и француженок, водку и радио, тюрингскую ливерную колбасу и угловую тумбу № 5.