|
Можно съесть приготовленный по всем правилам шницель по-венски, в общем все, что продается и имеет спрос, можно купить на этом базаре, который, подобно небу и преисподней, представляет собой огромную грязную площадь с бревенчатыми и дощатыми будками, а вокруг на фоне темно-серого неба твоему взору предстают фантастические силуэты изумительных по красоте луковичных башен, круглые симпатичные головки, исполненные таинственного демонизма. Но самым необыкновенным являются дома с грязно-желтыми фронтонами, от желтого до черного, иллюзорные и трогательные, с плоскими крышами, длинные, очень длинные грязные улицы и эти желтые фронтоны, похожие один на другой и в то же время непостижимо чужие. Первой мыслью при виде этих домов была: Достоевский! Они все вмиг ожили предо мной, глубоко всколыхнув мою душу: Шатов и Ставрогин, Раскольников и братья Карамазовы, ах, все они были тут, когда я увидел их дома. Это действительно их дома, да, я представлял себе их именно такими, в них, за чаем с сигаретами и водкой они целыми днями могли строить разные планы, дискутировать, напрочь забыв о работе. Я не могу словами выразить то, что движет моим сердцем… я знаю только, что почувствовал себя человеком с Запада, что стремлюсь, стремлюсь на Запад, в котором еще есть «благоразумие». Здесь, в этом так называемом госпитальном квартале с клиниками, построена целая колония солидных, красивых, немного скучных «ящиков» в «блочном стиле», это похоже на наши детские ящики с кубиками! Между ними видны запущенные участки невозделанной земли и многонаселенные дома, и никаких тебе заборов и стен, это прежде всего и больше всего бросается в глаза, в особенности если ты только что прибыл из Франции, где любой крошечный кусочек земли обнесен часто до смешного высокой стеной, а тут много простора, все открыто, свободно, ничейная земля; подобно тому как ветер свободно и без помех залетает в любой уголок, сюда может проникнуть всякая нечисть. Во Франции, случается, испытываешь страх, переступая порог чужого дома, здесь же тебя охватывает страх при виде этих полей без конца и края, которые открыты для всего!!!
Я рассказал бы тебе еще и о Крыме, где целый месяц велись беспрерывные бои, ставшие решающими в моей жизни, но не могу. Уже три месяца я без писем и даже не знаю, жива ли ты. […]
* * * […] Позади отвратительная четырехдневная поездка на поезде, которая, однако, закончилась в непосредственной близости от границы моей родины. Я нахожусь неподалеку от Лемберга, и опять затеплилась надежда на отпуск, но теперь я думаю об этом, как о чем-то весьма реальном. […] После того как нам столь неимоверно везло и меня опять перевели так далеко назад, пожалуй, можно надеяться, что счастье и впредь будет сопутствовать нам. Бог все-таки не оставит нас. Только что отправил тебе телеграмму и теперь очень волнуюсь. Впервые за три месяца я должен наконец-то получить от тебя известие, от напряжения и ожидания я растерял все умные мысли, ах, будем радоваться тому, что мы значительно приблизились друг к другу, будем надеяться на все хорошее, однако не на все рассчитывать. […]
* * * […] Сегодня утром получил твою телеграмму. […] еще сегодня утром; я раскрывал ее в буквальном смысле дрожащими руками, а уже потом, пробежав глазами текст, снова и снова перечитывал этот клочок бумаги, поскольку никак не мог поверить в то, что все мои страхи и заботы, все бессонные ночи были столь беспочвенны. Теперь мне опять намного приятнее писать, потому что я вновь буду ощущать твое сочувствие и получать ответы. Немного грустно писать в неизвестность без малейшей надежды на ответ. Я теперь целый день тружусь здесь внизу, в канцелярии, занимаюсь вместе с двумя товарищами иногда очень интересной и все-таки по большей части тягостной бумажной волокитой, однако мое терпение не беспредельно, и, как только настанет срок перевода в запасной батальон — это будет между седьмым и десятым февраля, — я сразу же подам рапорт и поеду сначала в Губен, в место дислоцирования моего запасного батальона, а там сразу получу отпуск на долечивание, стало быть, мы можем рассчитывать на встречу самое позднее в конце февраля, может быть, мы увидимся даже раньше, но то, что увидимся, это уж наверняка. |
