– Такой рев не забудешь, – пояснила она, словно бы прочтя по лицу мужа его мысли. Гурни посмотрел вниз. «Понтиак» остановился рядом с его запылившимся «универсалом» на крохотной самодельной парковке рядом с домом. Могучий мотор неистово взревел, когда ему поддали газу, перед тем как выключить. – Ждал, в общем. Но не обязательно сегодня. – А сам-то ты хочешь с ним повидаться? – Я бы сказал, это он хочет увидеться, а мне хочется поскорее с этим покончить. Мадлен кивнула и поднялась. Когда они повернули обратно на тропу, зеркальная гладь озера задрожала под порывом внезапного ветра. Перевернутое отражение неба и деревьев разбилось на тысячи мелких серых и зеленых осколков. Если бы Гурни верил в предзнаменования, то сказал бы, пожалуй, что разбившееся отражение предвещает беду.
Мразь земли
– Привет, Джек. – Обе ваши машины на месте. Прячетесь в подвале? – Спасибо, у меня все хорошо. А ты как? – Где ты, черт побери? – Иду через вишневую рощу, в четверти мили к западу от тебя. – По тому склону, где листья от клеща жухнут? Хардвик всегда умел задеть Гурни за живое. И дело было не просто в беспрестанных мелких уколах и выпадах, и даже не в том, с каким явным удовольствием Хардвик отпускал эти замечания. Нет, это было зловещее эхо голоса из детства Гурни – безжалостного, язвительного тона отца. – Ага, по тому самому. Чем могу служить, Джек? Хардвик кашлянул, прочищая горло. – Весь вопрос в том, чем мы оба можем друг другу услужить, – с омерзительным пылом откликнулся он. – Ты мне, я тебе, как-то так. Кстати, я заметил, у тебя дверь не заперта. Не против, если я подожду в доме? Чертова мошкара вконец задрала.
Первое, что поразило Гурни, едва он вошел в комнату, – какое-то странное, потерянное выражение на лице Хардвика. Даже насмешливый возглас, которым он их приветствовал, звучал чуточку вымученным: – А где же наша несравненная Мадлен? – Я здесь, – отозвалась та, с приветливой и в то же время встревоженной улыбкой выходя из кладовки и направляясь к раковине. В руках она держала букетик только что сорванных на лугу цветов, что-то вроде маленьких астрочек. Положив их в сушилку для посуды, она посмотрела на мужа. – Оставлю пока здесь. Найду вазу попозже. Мне надо наверх – пора упражняться. Когда шаги ее стихли, Хардвик усмехнулся и прошептал: – Упражнения – путь к совершенству. И в чем она упражняется? – Виолончель. – А. Ну да, конечно. А знаешь, за что все так любят виолончель? – За то, что красиво играет? – Ах, малыш Дэйви, типичный ответ в стиле «все всерьез, без дураков», какими ты и знаменит. – Хардвик облизал губы. – Но знаешь, почему именно она красиво играет? – А попроще сказать слабо? – И лишить тебя возможности разгадать великолепную загадку? – Он театрально покачал головой. – Да ни в жизнь! Гениям вроде тебя необходимо напрягать мозги. А то прямиком на помойку. Глядя на Хардвика, Гурни начал потихоньку понимать, что именно с ним сегодня не так. Под покровом язвительной болтовни – обычной манеры Хардвика общаться с миром – чувствовалось непривычное напряжение. Он всегда был резковат, но сегодня в его голубых глазах Гурни читал скорее нервозность, чем резкость. Что-то грядет? Нехарактерное беспокойство Хардвика действовало чертовски заразительно. Да еще и Мадлен, как назло, выбрала для упражнений особенно дерганую пьесу. |