— Хорошо... Но постой-ка, — вдруг прошептала Лина.

— Ну, что теперь?

— Не спрашивай ее о том, другом... О том, кого ты упоминал вчера, слышишь?

Ему показалось, что нянька читает его мысли. Он пристально посмотрел на нее, изучая тяжелые черты ее простоватого лица, к старости почти утратившего краски, потом заглянул в ее маленькие, лишенные всякого выражения глаза.

Жуткое ощущение охватило его. Правда, оно мучило его уже два дня, но только теперь проявило себя со всей мощью. Это было как-то связано со страхом, с тайнами, с его детскими мрачными подозрениями о том, что не обо всем в доме можно говорить, и с растущим пониманием того, насколько мать молода и насколько отец стар, а еще того, насколько мать несчастна. Он не знал, что все это значит. Но боялся, определенно боялся, что все это связано между собой. А может быть, ужас заключался как раз в том, что все это не было связано. Что просто-напросто такова была жизнь в этом доме, где каждый испытывал одиночество и время от времени боялся вещей, не имеющих названия, и лишь наблюдал из окна за жизнью других людей, пребывающих в иллюзии вечной занятости и безумной страсти.

«Но для каждого из нас это мрачное место было самой жизнью».

Нет, так четко он это для себя не сформулировал. Просто почувствовал, а потом уловил в себе нетерпение и гнев по отношению к матери. «Она не может справиться с собой. Она швыряет вещи, так? Она мечется по своей разукрашенной спальне. Что ж, ему самому придется помочь себе. Он должен найти ответ. Простой ответ на вопрос: почему он всю жизнь считал себя единственным, почему жил среди привидений, в то время как этот отступник жив и здоров и находится в Стамбуле?»

— Что с тобой? — прошептала Лина. — Почему ты так смотришь на меня?

— Ты иди. Я хочу побыть с матушкой.

— Ну ладно. Усади ее в постели, попробуй поднять, — попросила она. — Тонио, если ты этого не сделаешь, то я не знаю, сколько еще я смогу удерживать твоего отца. Сегодня утром он опять подходил к двери. Он уже устал от моих отговорок. Не дай Бог, он увидит ее в таком состоянии!

— А почему бы нет! — воскликнул Тонио, неожиданно рассердившись.

— Ты не ведаешь, что говоришь, безжалостный мальчишка, — сказала она. И, как только он вступил в комнату, плотно закрыла за ним дверь.

* * *

Марианна сидела у клавесина. Опершись на локоть, поставив рядом стакан и бутылку вина, она играла быструю, звонкую мелодию. Она отгородилась от дневного света тяжелыми шторами, и комната была освещена всего тремя свечами.

Пламя трех свечей отбрасывало на пол и на клавиши три тени, и эти три полупрозрачных слоя тьмы двигались вместе с матерью.

— Ты любишь меня? — спросила она.

— Да, — ответил он.

— Тогда почему ты уходишь? Почему оставляешь меня одну?

— Я возьму тебя с собой. И отныне буду брать тебя с собой каждый день.

— Куда, на прогулку? — пробормотала она. И снова заиграла. — Ты должен был сказать мне, что уходишь из дома.

— Ты бы меня не услышала...

— Не груби мне! — вскричала Марианна.

Тонио присел на мягкую скамеечку рядом с матерью. От нее веяло холодом. А несвежий запах резко контрастировал с ее бледной, восковой красотой. Но волосы были причесаны. Он подумал, что трется об нее, как большая черная кошка.

— Знаешь ту арию, — пробормотала она, — ту, из «Гризельды»? Споешь ее для меня?

— Но ты можешь спеть ее со мной...

— Нет, не сейчас, — сказала она.