Карло поднес бренди к губам, и оно тут же обожгло ему горло. Все вокруг закачалось и встало на свои места. Чайки застыли в мощном движении к небу. Ветер щипал глаза.

Он повернулся, чуть не потеряв равновесие. И увидел, что его доверенные люди, его бравос, бывшие до сих пор смутными тенями, придвинулись ближе, не уверенные в том, нужна ли ему их помощь, но готовые немедленно подбежать к нему, если он упадет.

Карло улыбнулся. Поднес фляжку ко рту и сделал большой глоток. Толпа тут же превратилась в медленно движущееся скопище красок, отражающихся в воде, столь же нематериальное, как сам дождь, растворяющийся в безмолвном тумане.

— За тебя, — прошептал он воздуху, небу и окружавшему его материально-эфемерному чуду, — за тебя, любая и всякая жертва, моя кровь, мой пот, моя совесть. — Закрыв глаза, он качнулся под порывом ветра. Ему нравилось, как ветер остужает его кожу, и нравилось пребывать в состоянии такого восхитительного опьянения, что не чувствовались ни боль, ни скорбь. — За тебя я убиваю, — прошептал он. — За тебя я убью.

Он открыл глаза. Патрициев в красных мантиях уже не было. И на миг он представил себе — испытав при этом весьма приятное чувство, — что они один за другим утонули в море.

— Ваше превосходительство, позвольте отвезти вас домой.

Он обернулся. Это был Федерико, нагловатый парень, считавший себя его слугой, а не просто браво. И бренди оказалось у его губ раньше, чем он принял решение выпить.

— Сейчас, сейчас... — Он хотел что-то сказать, но почувствовал, как на глаза навернулась пелена слез, размывая пригрезившееся видение: пустые комнаты, пустая кровать, ее платья, все еще висящие на крючках, и даже аромат ее духов, все еще витающий в воздухе. — Время не притупляет ничего, — произнес он вслух. — Ни смерть, ни потерю, ни тот факт, что даже на смертном одре она произнесла его имя!

— Синьор!

Федерико глазами указал на темный силуэт, тут же попытавшийся скрыться из виду. Это был один из ненавистных шпионов государства, попадавшихся на каждом шагу.

Карло рассмеялся.

— Донеси на меня! Эй, ты, слышишь? «Он напился допьяна, потому что его жену под землей грызут черви!»

Он оттолкнул слугу.

Толпа разбухала, как живое существо, и размыкалась только для того, чтобы сомкнуться вновь. Под порывами ветра дождь колотил его по векам, бил по губам, растянутым в улыбке, искажавшей все его лицо. Он закачался, но тут же выпрямился и, сделав следующий глоток, сказал:

— Время.

Сказал громко, с той безрассудностью, на которую способен лишь пьяный вдребезги человек, и подумал: «Когда время не дает ничего», а потом прошептал:

— И опьянение тоже. Не дает ничего, кроме возможности раз за разом видеть эту красоту и скрывающийся за ней смысл всего.

Тучи были обрамлены серебром, золотая мозаика сверкала и казалась живой. Интересно, а что грезилось во время опьянения ей, в те минуты, когда она вырывала вино из его рук, а он просил ее: «Марианна, останься со мной, не пей, останься со мной!»? И вообще, снились ли ей сны, когда она лежала без сознания в своей постели?

— Ваше превосходительство, — прошептал Федерико.

— Оставь меня одного!

Бренди обжигало его, казалось ему жидким огнем; тепло напитка поддерживало Карло, не пропуская ледяной воздух, и вдруг его поразила мысль о том, что вся эта красота оказывается больше всего нужна тогда, когда кто-то сам доходит до грани, за которой не чувствует боли.

Дождь с новой силой хлынул с небес. Его косые струи с шипеньем разбрызгивали огромную лужу, простиравшуюся перед ним.

— Что ж, очень скоро он будет с тобою, любовь моя, — прошептал Карло, скривив губы.