Потрясенный, глядел он на шлепанцы у кровати, на изгрызенные крысами свечи. А потом заметил приставленный к комоду, словно брошенный второпях портрет.

Он был в знакомой овальной раме с золотым квадратным ободком, как и все картины в расположенной внизу галерее и в большой гостиной, откуда его, видимо, и принесли. С портрета смотрело лицо брата, изображенное на редкость мастерски. Те же широко расставленные черные глаза, с полной невозмутимостью взирающие на разрушенную комнату.

— Подождите за дверью, — мягко попросил Тонио синьора Леммо.

Окно было распахнуто, и из него открывался вид на скаты красных черепичных крыш, прорезаемые тут и там зеленью садиков и остриями шпилей, и на купола собора Сан-Марко вдали.

Вдруг из губ Андреа вырвался свистящий звук. Тонио почувствовал, как боль пронзила виски.

— Отец? — осторожно проговорил он, приближаясь.

Андреа повернул голову, но в его карих глазах не мелькнуло и тени узнавания. Лицо выглядело еще более изможденным, чем всегда, и блестело от пота. Глаза, обычно такие живые, если в них не было суровости, теперь утратили ясность и словно подернулись пленкой.

Потом лицо Андреа медленно просветлело.

— Я... Я... Ненавижу... — прошептал он.

— Что, отец? — переспросил Тонио, страшно напуганный происходящим.

— Карнавал, карнавал, — бормотал Андреа, и губы его дрожали. Он положил руку на плечо Тонио. — Я... Я... Я должен...

— Может, вы спуститесь вниз, отец? — решился сказать Тонио.

И тогда на его глазах с отцом начала происходить страшная перемена. Глаза его расширились, рот перекосился.

— Что ты здесь делаешь? — прошептал Андреа. — Как ты вошел в этот дом без моего разрешения?

Он резко распрямился и затрясся от захлестнувшего его гнева.

— Отец! — прошептал Тонио. — Это я, Тонио.

— А! — Андреа поднял руку, и она так и повисла в воздухе.

Он понял свою ошибку и теперь смотрел на сына со стыдом и смущением. От сильного волнения руки его дрожали, губы тряслись.

— Ах, Тонио, — с трудом проговорил он. — Мой Тонио.

Долго ни один из них не произносил ни слова. В коридоре зашептались. Потом голоса стихли.

— Отец, вам нужно лечь в постель, — наконец сказал Тонио, обняв отца. Он впервые заметил, что тот совсем исхудал.

Легкий, как перышко, без жизненных сил и энергии. Казалось, жить ему осталось недолго.

— Нет, не сейчас. Со мной все в порядке, — ответил Андреа.

Довольно грубо он снял с плеч руки Тонио и отошел к открытому окну.

Внизу по зеленой воде плыли похожие на стручки гондолы. Медленно прокладывала свой путь к лагуне барка. На ее палубе играл маленький оркестрик, а борта были украшены розами и лилиями. Маленькие фигурки мелькали, поворачивались, копошились под навесом из белого шелка. Казалось, что оттуда, взбираясь вверх по стенам, доносится звонкий смех.

— Иногда я думаю, что состариться и умереть в Венеции — это вопиющая безвкусица! — тихо проговорил Андреа. — Да, вкус, все вкус! Словно вся жизнь не что иное, как вопрос вкуса! — дребезжащим голосом сердито продолжал он, глядя на один из отдаленных серебристых куполов. — Ты великая шлюха!

— Папа! — прошептал Тонио.

Отец положил на его плечо костлявую, как клешня, руку.

— Сын мой, у тебя нет времени на то, чтобы взрослеть медленно. Я уже говорил тебе об этом. Теперь запомни: ты должен вбить себе в голову, что уже стал мужчиной. Веди себя так, будто это абсолютная правда, тогда и все остальное встанет на свои места, понимаешь? — Бледные глаза остановились на Тонио, сверкнули на миг, а потом снова потускнели.