– Ниночка, я ведь тоже работаю, откладываю копейку к копейке. Нет ни дня, чтобы я не думала о том, как ты останешься без меня. Ведь мне уже под шестьдесят, и сердце пошаливает. Но я знаю, что у меня есть ты, и держусь.

– Мам, я ведь не для этого все тебе рассказываю, – в голосе Нины досада, разочарование, словно пожалела о сказанном. – Давай без подвигов, без амбразур.

– Ты говоришь со мной, как с чужой, девочка. Расстояние отдалило тебя. Это ужасно осознавать матери. Ты поймешь это с годами, когда сама будешь ждать весточек от своей кровиночки…

– Мам! – нетерпеливо перебила Нина.

– Все, все. Не буду. Ты не обижайся, милая. Просто я так люблю тебя. И мне хочется, чтобы твоя жизнь сложилась особенно. Не любой ценой, понимаешь?

– Да, она и складывается непредсказуемо. Одно только от счастья и осталось – фамилия, квартира, мебель, побрякушки. Я теперь богатая, мам. Так что можешь бросать работу – я в состоянии содержать тебя не один год. Соболев оказался очень богатым человеком. Его бывшие друзья, зная об этом, пытались взять шефство надо мной.

– Хорошие люди, наверное.

– Куда лучше! – усмехнулась Нина, вспоминая, как быстро оказалась в железных объятиях одного из них. – Я сама себе хозяйка. Время пройдет, и я смогу на всю катушку показать это. А пока мне очень больно, мам. Мне не хватает его. Я даже не думала, что такое произойдет со мной.

– Как же не думала, девочка. Ты ведь любила его? – в голосе Алевтины Михайловны недоумение. – Замуж ведь просто так не выходят.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь. Давай поговорим о любви в другой раз. Пока это – запретная тема.

Нина вспоминала, как почувствовала холодок в разговоре после этих слов. Мама отказывалась понимать свою дочь. Она и не могла – слишком многого не знала, слишком много обмана было между ними. Дочь не спешила восполнять пробелы. Она ушла в свои ощущения, став слабой и сильной одновременно, умной и глупой, трепетной и бездушной. Размышления над собственным существованиям привели к странным выводам. Нина решила, что слишком близко подпустила к себе Соболева. И теперь приходилось расплачиваться за это. Нужно было обязательно находить отдушину, иначе внутренняя боль разорвет тело. Оно не в состоянии сопротивляться долго. Вот когда Нина поняла, как люди находят утешение в работе. Она как раз проходила именно такой этап. Приходя в ателье, она становилась другим человеком. Она чувствовала свою значимость, мизерную, больше надуманную, но все-таки. Это существенно наступало на безысходность, в которую Нина сама себя ввергала. Перемены нравились ей. Они вносили в ее жизнь определенность, открывали пусть туманную, но перспективу. Здесь был порядок. Оставалось только наладить личную жизнь. Нине еще не исполнилось двадцати, но опыт любви ее не радовал. Все шло не так, как она себе представляла. Может быть, потому, что однажды она сказала, что вообще не хочет любить и пускать кого-то в свое сердце?

Это было давно, почти три года назад. Многое изменилось, и взгляды на жизнь – тоже. Нина повзрослела. Это замечала мама, с которой она регулярно созванивалась, виделась два-три раза в год. Об этом говорила тетя Саша, к которой Нина изредка стала наведываться. Это были те редкие вечера, когда ей не приходилось трусливо убегать из собственной квартиры. Общество родственницы Лены Смирновой действовало на нее успокаивающе. Неспешные разговоры, воспоминания о детстве, в котором они с Ленкой были проказницами, но умницами.