Дени приподнялся на локте и с усмешкой посмотрел на нее.

– Когда-нибудь я выучу Коран наизусть затем, чтобы отвечать тебе ударом на удар, – сказал он. – Разве там не говорится что-то о мудрых женщинах, которые держат свой рот запечатанным?

– Пророк восхищался женщинами, – с притворной скромностью ответила она. – Но калиф Омар сказал: «Спрашивайте у женщин совета, а затем делайте обратное тому, что они посоветовали».

– Калиф Омар был грубияном, а не учтивым французом, – заметил Дени. – Нет, оставим все как есть. – Он вздохнул и улегся на спину, сцепив за головой руки. – Ох, – пробормотал он, – у меня нет настроения слушать аубады. Оставить все как есть… Если бы я мог!

Некоторое время они молчали. Пальцы Гираута бесцельно перебирали струны арфы, извлекая слабые, трепетные звуки.

– В чем дело? – спросила Лейла. – Ты думаешь о войне?

– О войне… О Ричарде. Он не знает, какая участь ему уготована. Но если бы знал, как бы он поступил? Он бы посмеялся, черт бы его побрал, он смеется над всем и вся. Он как-нибудь обманул бы их. Вселенский шут. Ричард Да-и-Нет. Бальану следовало бы поостеречься.

– Кто такой Бальан?

– Некий рыцарь. Его имя напомнило мне об одном человеке, которого я когда-то знал. – Он перевернулся, подперев рукой щеку. – Это было очень давно. Человека, которым я восхищался и ненавидел, боялся и любил. Я припоминаю довольно смутно… Наверное, он побил меня, потому что я плакал над песней, песней, которую я никогда не мог вспомнить. О Журдене де Блеви.

Гираут пропел тихим голосом:

Он закрыл глаза. И вдруг его пронизала дрожь, волна страха накатила и отхлынула, стремительно, точно дуновение ветра, покачавшего ветви деревьев и тотчас унесшегося прочь.

Гираут между тем говорил:

– Хотите послушать ее сейчас?

– Почему нет? Меня всегда это волновало – мысль о том, что хотя я в силах вспомнить дюжины песен…

– Но только не собственные, – шаловливо вставила Лейла.

– Да. Так вот, я помню, что слышал песню о Журдене, но не могу воспроизвести ни одной строчки. Там действительно что-то говорится о предателе по имени Фромон, у которого отрубили ухо?

– Если угодно, я спою ее вам.

Вновь холодок ужасного предчувствия охватил Дени, и он едва не закричал: «Нет! Не надо петь!» Но любопытство было сильнее этого беспричинного страха, и потому он усилием воли подавил его и сказал:

– Конечно. Пожалуйста. Спой ее, и если мне песнь понравится, я последую примеру неверных и наполню твой рот золотом.

– Я предпочел бы вино, если вы не возражаете, – сказал Гираут. Он взял сильный аккорд и запел с самого начала «Слушайте, мой сеньор…»

Он пел, и стрельчатые арочные окна, залитые лунным светом, стены, испещренные надписями – цитатами из Корана, – мозаичные полы, шелковые ковры и подушки, дворец, дома Иерусалима, холмы, все, что было вокруг, теряло свои очертания и преображалось. Настоящее превратилось в темный, величественный зал, массивные балки которого были увешаны оружием и оленьими рогами; зал освещался огнем очага – в углублении в центре пола жарко пылал огромный костер из четырехфутовых поленьев. Горели еще узлы старого тряпья, пропитанные маслом и заткнутые за стенные скобы; эти факелы шипели, испуская удушливый запах. Искры и дым, взлетая над очагом, смешивались с хлопьями снега, сыпавшим сквозь дымоход, дыру в потолке. Эта картина предстала перед глазами Дени так отчетливо, словно он был там; он увидел себя самого, маленького мальчика, лежавшего на овечьей шкуре подле матери, которая легко опиралась ногой на его спину.