А позднее Бальан, высокий Бальан с прыщавым лицом и жестокими голубыми глазами, нависая над ним, говорит:

– Почему ты так ревел?

– Не знаю, – отвечает Дени. От ужаса и одиночества он снова начинает плакать.

Тогда Бальан хватает Дени за ухо и начинает крутить его. Дени пытается вырваться, но от этого ему делается еще больнее. Так вот что чувствовал предатель Фромон, когда ему отсекли ухо. И вот что, должно быть, чувствует человек, когда ему отрубают голову.

Бальан обращается к другому мальчику:

– Дрю, Дрю, хватай за ухо и держи поросенка. Так, как держат свиней. Мы заставим его подрасти.

Голос сорвался, и крик застрял у него в горле. Остальные мальчики медленно подкрадываются поближе, обступают его и завороженно смотрят. Дрю крепко держит Дени за ухо, тогда как Бальан задирает его рубаху.

Бальан наклоняется над ним. Ногти Дрю глубоко впиваются в ухо Дени.

А потом его наполняет удовольствие, постыдное, греховное наслаждение, тайное, болезненное, словно острые ногти, вонзившиеся в его ухо, и все-таки утешительное. Позже, когда все они торопливо улеглись на свои соломенные постели и в комнате воцаряется тишина, Бальан, немного пристыженный, садится рядом с Дени и хрипло шепчет:

– Тебе не причинили вреда, так почему же ты плачешь? Все так делают.

– Все?

– Пока не вырастут. А потом можно иметь женщину.

– Ух.

– Хочешь, я научу тебя, как правильно метать кинжал?

– О да, пожалуйста, Бальан.

– Ладно. Завтра я покажу тебе. Я дам тебе на время свой кинжал с серебряной рукояткой.

Потом ночь, тишина и грезы. И наконец все исчезает. Все, кроме Журдена, получившего право на жизнь ценою другой жизни.

– Мне продолжать? Вы хотите послушать конец? – спросил Гираут.

Дени не ответил. Он поднялся, подошел к окну и устремил взгляд вдаль, на крыши домов, тянувшиеся за садом, за которыми вздымался облитый лунным светом, серебристый купол аль-Аксы, похожий на прозрачный гигантский шар. Все, что он вспомнил, мгновенно пронеслось у него в голове, где-то в потаенных глубинах сознания. Так, едва различимо, мерцая чешуей, мелькают рыбки в толще воды. У него появилось ощущение, словно он взглянул на жизнь со стороны и увидел ее, подобно городу, простиравшемуся внизу. Купола и шпили поступков возносятся ввысь, представленные на всеобщее обозрение, а под крышами, неприметные никому, – тайные порывы, помыслы, страсти, смех, гнев или звенящие звуки лютни.

Когда он размышлял об этом, в его памяти воскресло видение, открытое ему суфием: обширное пустое пространство, наполненное движением титанических сил, основа всего сущего, живое и неживое одновременно. Что удерживало все это в определенном порядке, если не Закон, совершенная гармония, которую Бог противопоставил хаосу? Тогда все, чем он был и что делал, соответствовало определенной схеме. Если люди были грешниками, они также были и добродетельными; ибо каждое злодеяние и лживое покаяние имело свою основу, к которой стремилась человеческая природа и из которой она исходила. Но существовала верность, хотя понятие могло быть превратно истолковано. И любовь, и дружба, и справедливость существовали тоже, как бы ни были они извращены и искалечены человеческими деяниями. Только человечество в совокупности, осознав себя, способно распознать и постичь гармонию. Как сказал суфий? «Человек – это око, посредством которого Бог созерцает свои творения».