— Но почему ты, почему именно ты-? По какому праву именно ты выбираешь, кто будет жить, а кто умрет?

— Ты что, действительно такой дурачок или только притворяешься? — Агнес Хаббард раздраженно побарабанила пальцами по сверкающей поверхности стола. — Ты можешь себе представить, что произойдет, если это дело попадет в грязные лапы политиков? Наш аэропорт будет работать круглый год, двадцать четыре часа в сутки, беженцы будут маршировать через трансмензор сомкнутым строем, по пятьдесят голов в шеренге.

Да, вот это можно представить.

— Куда?

— А Бог его знает куда. Миров второго класса — их же как грязи. Да и беженцев — тоже. Беженцы — главная головная боль каждого правительства, каждого политикана. Возможность избавиться от них без неприятных последствий, без малейшей угрозы для себя — такого искушения не выдержит никто из власть имущих, и это отбросит человечество на сотню лет назад, к нацистским лагерям смерти, только в еще худшем варианте: на медленную, мучительную смерть будут обречены не миллионы людей, а десятки, сотни миллионов.

От сдержанности, обычной для Агнес Хаббард, не осталось и следа. Седрик никогда еще не слышал, чтобы бабушка говорила с такой силой и страстью. Ведь она не притворяется, она во все это верит.

— А лучшие из новых миров, жемчужины, те, которые мы относим к первому классу, достанутся представителям элиты — и, вполне возможно, их клонированным двойникам. Эта публика распространит свои гены по всей Вселенной, по всем пригодным для жизни мирам. Крестьян же будут выбрасывать на планеты второго класса, как мусор на помойку. В этом нет ни малейших сомнений, я же знаю, как устроены их тупые, эгоистичные головы! Земля опасно больна, однако она все еще пригодна для жизни. Едва пригодна — но пригодна. Банзаракская интуиция утверждает, что наша планета все еще лучше подавляющего большинства обнаруженных нами миров. И только двенадцать, за долгие тридцать лет…

— В том числе Дуб.

— Нет, конечно. — Тонкие губы болезненно передернулись. — Так что получается одиннадцать. Вот видишь, при всех наших стараниях по крайней мере одна из колонизации была осуществлена ошибочно.

Пауза продолжалась нестерпимо долго — наверное, несколько секунд. Седрик чувствовал себя слишком молодым и несмышленым, чтобы спорить. Он мрачно созерцал свои сцепленные на коленях руки и ковырял мозоль. В нем крепла неприятная уверенность, что бабушка снова сделает его как маленького.

— Вот почему нам нужен Франклин Фрэзер, — продолжила она. — Теперь, когда мы набрались опыта, переселения проходят быстро и гладко, но гораздо труднее хранить эти операции в тайне. К счастью, во многих ключевых точках находятся наши сторонники.

— Шпионы? Нет, скорее уж агенты. И вы что же, расплачиваетесь с ними убийствами?

— Когда чем. Обычно — деньгами. Некоторые, как тот же Фрэзер, просят нас об услугах. Некоторые работают бескорыстно, из согласия с нашей политикой. Довольно многих интересует бессмертие.

Седрик недоуменно вскинул голову и встретил насмешливую улыбку бабушки.

— Инстинкт продления рода очень силен — как ты, внучек, и сам понимаешь, — а я предлагаю им шанс распространить свое потомство по всей вселенной. Непреодолимый соблазн, идеальная взятка. Ну и для нас тоже определенная польза — мы получаем для своих поселений ценный племенной материал.

— Клонирование?

— Иногда. А что, собственно, плохого в клонировании, если относиться потом к копиям как к людям?

— Так что, ты все-таки торгуешь билетами?

— В некотором смысле — да. При необходимости. И убиваю — при необходимости.