— Одна и та же мысль! — сказал себе Коклико: — я - тряпичник, он огородник.

Коклико пошел вперед. Угренок бежал рядом с ним. В конце улицы мальчик замедлил шаг и, дернув егоза полу, сказал:

— Послушайте, если бы я смел, я спросил бы вас об одной вещи.

— Говори, мальчуган, я очень рад иметь случай услужить тебе.

— Случай-то уже нашелся, — продолжал Угренок, наматывая веревочку вокруг волчка: если я пригодился вам на что-нибудь, потрудитесь сказать вашему господину, что здесь есть бедный мальчик, который бы очень хотел отдаться ему на всю жизнь.

— Значит, ни отца, ни матери? — спросил Коклико, продолжая идти.

— Ни брата, ни сестры.

— Хорошо! Я знаю кой-кого, кто был таким же, как и ты.

— Вы сами, может быть!

— Я сам, и потому-то именно о тебе не забудут. Положись на нас.

Через полчаса после этого короткого разговора, продолжая один — везти свою тележку, а другой — нести свою плетушку, не обменявшись ни словом, ни взглядом, Кадур и Коклико пришли к лавке духов Бартолино. Коклико вошел первым, а Кадур за ним в узкий коридор, в глубине которого Хлоя, стоявшая на карауле, ввела их в темную комнатку, где Югэ и принцесса Мамьяни сидели запершись.

— Вот и кадур, — сказал Коклико, — если можете, вырвите у него рассказ о том, что он видел.

— Дом караулят, — отвечал араб, но можно войти через окно, если нельзя через двери. Я все забрал из шкафов. платье, деньги, бумаги — все положил в тележку.

— А сверху морковь и репу, — проворчал Коклико, потирая руки, — почти такой же болван, как и я, этот бедняга Кадур!

— Значит все спасено? — спросил Югэ.

— Все.

— Теперь надо решаться, — объявил Коклико, — дело ясное, что мы не можем вечно жить ни в лавке с духами, ни в отеле принцессы, ни оставаться навсегда в этих фиглярских костюмах.

Принцесса смотрела на Югэ с тревогой. Настал час окончательного решения.

В друг Югэ ударил себя по лбу и спросил Кадура:

— Ты, должно быть, нашел между бумагами пакет, запечатанный пятью черными восковыми печатями?

— Разумеется.

— Пойди, принеси его.

Кадур вышел.

— Мне позволено пустить в ход это письмо только в случае крайней необходимости, — продолжал Югэ, — или крайней опасности.

— Увы! Опасность грозит каждую минуту! — сказала принцесса.

— Приходится, значит, прибегнуть к этому талисману, который мне дала моя мать, графиня де Шарполь, в минуту разлуки. Кто знает? Спасение, быть может, там и заключается!

— Не сомневайтесь. В ваши лета разве можно считать все потерянным?

Кадур вошел с пакетом в руке.

Монтестрюк взял в волнении этот пакет, напоминавший ему то счастливое, беззаботное время, от которого отделяло его теперь столько событий. Он поцеловал шелковую нитку, обвязанную вокруг конверта руками графини, и разорвал верхний конверт. На втором, тоже запечатанном черной восковой печатью, он прочел следующий адрес, написанный дорогим почерком: графу де Колиньи, от графини Луизы де Монтестрюк.

— Бедная, милая матушка! — прошептал он. — Мне кажется, как будто вчера только она меня обнимала!

Он пересилил свое волнение и, подняв голову, продолжал:

— Ну! Теперь я пойду к графу де Колиньи и у него попрошу помощи и покровительства. Только не в этом костюме я хочу к нему явиться: он должен помочь дворянину и я хочу говорить с ним, как дворянин.