— Три года пять месяцев шесть дней назад, — девушка глядела в ночное небо, голос ее был сух, как у профессора экономики. Завеса ее тайны наконец приоткрылась.

— Твои родители знают, верно?

— Да.

Это объясняло безразличие матери и почти параноидальную осторожность отца в том, что касалось отношений дочери с Николасом: мать до сих пор не отошла, а гнев отца — не остыл.

— Кто это сделал?

Она откатилась в сторону, но он притянул ее к себе снова и заставил посмотреть ему в глаза.

— Пойми, ты должна все рассказать мне. Этот яд должен выйти наружу. Пойми, он же убивает тебя! Ты счастлива, только когда мы вместе, и то не всегда. — Николас вспомнил искалеченные, изнасилованные войной кварталы Токио, от которых она не скрывала собственное увечье. — Мы знаем, где рана и что гной вытекает из нее, но если мы не залечим эту рану, болезнь будет прогрессировать, пока не убьет тебя или пока ты не утратишь волю к жизни. Я не верю, чтобы ты хотела этого.

Некоторое время девушка молча смотрела ему в глаза, хотела что-то сказать, но, видимо, не решалась. Но он все же видел, что последний барьер рушится.

— Кто изнасиловал тебя? — продолжал настаивать Николас.

— Пожалуйста, не заставляй меня говорить!

— Это же для тебя! Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

— Это был... друг, Ясуо Хидеюке. Мой... мальчик из школы... на класс старше, — Коуи уронила голову и зарыдала так горько, что Николасу оставалось только обнять ее, легонько покачивая.

Чуть позже, выплакавшись, она продолжала дрожащим от давнего ужаса голосом:

— Он был... старше меня. Я искала у него... защиту, понимаешь? Я верила ему. Я и представить не могла, что он способен на такое, но все случилось так быстро... Я спала, я даже не поняла сначала, что происходит. От него пахло спиртным, и он навалился на меня... Это было как палка или копье, я... я не знала, что делать. А потом я как отключилась. Это не могло быть со мной, это была не я... Я молчала. Я помню, как он хватал меня руками между ног, — ее пальцы впились в Николаса, словно она боялась, что воспоминания захлестнут ее. — Было очень больно, я кричала, а его это как будто возбуждало; он стиснул меня и вжимался в меня — вверх, вниз... В этом было что-то агрессивное, словно им двигала не страсть, а ярость. Понимаешь, страсть я могла бы понять. Но ярость? Как мое доверие могло разбудить в нем ярость? Я пыталась освободиться, и он меня ударил. И это ему как будто тоже нравилось — бить меня, пока он... был во мне, и... Боже! Нет, не могу больше!

На следующий день Николас присутствовал на уроках, но ничего не видел и не слышал вокруг себя. Он не мог понять, что говорил ему сенсей, и, когда какой-то ученик, занимавшийся айкидо всего второй год, швырнул его на татами, он вдруг осознал, что больше так нельзя. Надо было что-то предпринимать.

К концу занятий он уже знал, что хочет увидеть человека, сломавшего жизнь девушке, так и не дав ей расцвести.

Николас нашел Ясуо Хидеюке, кончившего школу лишь затем, чтобы стать рыбаком. Он унаследовал отцовскую лодку и содержал ее как образцовый мичман. Как и говорила Коуи, это был здоровый парень с мускулатурой тяжелоатлета. Угрюмый, неразговорчивый тип, занимающийся делом не из-за любви к нему, но из-за нужды.

Он сразу же проникся антипатией к Николасу и ясно дал ему это понять.

— Трогал я Коуи или нет, не твое дело, — заявил он, загородив Николасу дорогу. — И не лезь на палубу, эта лодка — моя собственность.

— Прошлое не должно умереть, — сказал Николас. — Прошлое Коуи — не твоя собственность.

— Я занят, — отрубил Хидеюке.