Челеста покачала головой, прикусив нижнюю губу.

— У нас есть еще одна проблема. Мы не получили последнее донесение Сермана по поводу «Факела». Без него мы как без рук, и вся операция находится на немыслимой грани риска.

Проникновение куда? Кроукер напряг слух, чтобы не упустить ни слова.

Веспер кивнула.

— Да, УНИМО — это проблема. Не знаю, что на уме у этого Сермана.

Челеста выглядела встревоженной.

— Ты думаешь, он провалился? А что, если он просто не может вовремя отправить сообщение о проведенном анализе элемента 114м? У Плавучего города будет свое оружие, и когда его выбросят на рынок пятнадцатого числа, мы уже ничего не сможем сделать, чтобы остановить его распространение.

— Так или иначе, но дело плохо. И времени у нас мало. Я сама отправлюсь к нему прямо сейчас. На утренний рейс я успею.

— Тебе придется полететь вечерним. За час до твоего прихода пришло сообщение: ты должна быть на явке 315 завтра днем.

— Это рядом с Птичьей лужайкой в Холланд-парке. — Веспер наклонилась вперед, на лице была тревога. — Триста пятнадцать. Ты так же хорошо знаешь шифр, как и я. Он захочет услышать донесение Сермана, а у меня его нет и не будет.

— Он не любит получать плохие вести.

— Особенно сейчас. Он еще ни разу в жизни не проигрывал.

— Но на этот раз мы проиграли, да? — спросила Челеста.

Танака Джин любил проводить свободное время среди прилавков с готовыми продуктами. Пока его мозг был занят решением какой-нибудь проблемы — а делать это в беспорядочной атмосфере его офиса было порой невозможно — он с жадностью поедал образцы выставленных на продажу продуктов.

Усиба ни разу не видел, чтобы Танака Джин сидел за столом и ел, как все люди, хотя, наверное, он делал это хотя бы один раз в сутки. Впрочем, такое предположение могло оказаться неверным в отношении прокурора Токио. Подобно акуле, он всегда находился в движении, как бы стараясь не позволить ежедневной рутине захватить его. Усиба часто слышал от Танаки, что тела, которые находятся в покое, трудно привести в движение. Возможно, такая метафора относилась к той бюрократической волоките, с которой ему приходилось каждый день сталкиваться, но не только в этом заключалась, по мнению Усибы, причина его подвижности. Поразмышляв, Наохиро пришел к выводу, что Танака Джин не выносил того, что мир живет без него, своей собственной жизнью. Так ребенок не хочет засыпать, когда его родители принимают гостей и веселятся. Усиба догадывался, что в сознании прокурора понятие покоя ассоциировалось с понятием смерти.

— Как идет дело Ёсинори? — спросил дайдзин, застав Танаку Джина у прилавка с тайскими дрожжевыми булочками.

— Нормально. — Прокурор взял булочку и, обмакнув ее в апельсиновый соус, проглотил в два приема. — Кажется, самая большая трудность в том, чтобы заставить его дожить до суда.

— Ёсинори хочет умереть?

— Его жизнь закончилась. — Танака Джин взял еще одну булочку и направился к следующему прилавку, где сладко пахло горячим арахисовым маслом. — Ёсинори это знает, и нам известно, что он это знает. Инициативу давно перехватили другие. И это он тоже знает. Вот и не может смириться с тем, что в той жизни, в которой он так долго и так много значил, стал теперь ненужным человеком.

— Представляю, какой шум поднимется в официальных кругах, если он вдруг умрет, — сказал Усиба нарочито безразличным тоном.