Уже смеркалось, когда Усиба вышел из кабинета доктора Бенвы. Вокруг него шумел город, равнодушный и жестокий. Мчались машины, куда-то торопились люди, но никому не было дела до его болезни и тревог. Усиба почувствовал себя страшно одиноким и тут же подумал, что безразличие окружающего мира может стать невыносимым, если позволить себе сосредоточиться на нем. Доктор прав: состояние духа очень важно для телесного здоровья. Он должен собрать всю свою волю, чтобы окончательно победить болезнь.

Вместо того чтобы сесть в машину, Усиба сказал шоферу, что хочет немного пройтись пешком. Он ощущал потребность погрузиться в человеческую реку, раствориться в ней, стать частицей окружающего мира, преодолеть свою отверженность от людей. Он понял, что долгие месяцы жил словно в вакууме. Высокий пост в Министерстве внешней торговли был не единственной причиной его отчуждения от жизни города; еще более, чем официальный пост, его отделяло от общества его положение в Годайсю.

Радуясь временной передышке, Усиба шел по улице и размышлял о том, что ни он, ни остальные члены Годайсю, по существу, не имеют никакого представления о мире, которым так жаждут обладать. Интересно, что они будут делать, если достигнут своей цели и подчинят себе всю внешнюю торговлю? Получат еще больше денег, влияния, власти? Но что это им даст? И сколько надо власти, чтобы, наконец, насытиться?

Проходя по переполненным улицам, соприкасаясь с людьми, которые изо дня в день толпились на тротуарах, ездили в общественном транспорте и выбивались из сил, чтобы заплатить налоги, он испытал чувство страха. Не за них; за себя и других членов Годайсю, ибо знал ответ на свои вопросы: никакое количество денег, влияния и власти не удовлетворит ни одного из них, так же как и его самого. Так что же это ему даст? Власти и денег у него и так достаточно, но разве они принесли ему счастье и здоровье? Усиба прикрыл глаза, внезапно почувствовав головокружение, ему показалось, что он скоро умрет. Какая-то женщина, державшая за руку маленькую девочку, участливо спросила:

— Вам нехорошо, господин?

— Благодарю вас, мне уже лучше...

Он долго смотрел вслед женщине с ребенком. У нее было простое, заурядное лицо, но именно эта простота и заурядность почему-то до слез тронули его. Внезапно Усиба вспомнил о «Факеле», о том, что он несет с собой людям. Этот страшный снаряд никогда не был бы создан без участия Годайсю! Его охватил ужас оттого, что они пытались совершить.

— Мы сошли с ума, — подумал он. — Мы все настоящие безумцы.

Кроукер заметил незнакомца, спрятавшегося за газетой, сразу же после того, как обнялись Веспер и Микио Оками. Конечно, он обнаружил бы хвост раньше, если бы мысленно не сопоставлял лицо человека в черном плаще с его изображениями на фотографиях, которые показал ему Николас перед отъездом из Токио. Хвост появился на Птичьей лужайке со стороны японского садика; он устроился на скамейке, развернув номер «Лондон Тайме». От злости Кроукер готов был убить себя. Опознав Оками, он понял, что разгадал последнее звено в головоломке: «Факел» будет взорван в самом центре Лондона! Но что теперь делать с этим «хвостом»? А ведь все так отлично складывалось: он прошел по сети нишики к самой ее сердцевине, нашел Микио Оками! И теперь предстояло выбирать: следовать за Оками до его укрытия, рискуя притащить туда человека Бэда Клэмса, или разделаться с хвостом сейчас же, рискуя потерять Микио. Было от чего прийти в ярость. Наконец он принял решение.

Когда Оками и Веспер ушли с Птичьей лужайки, Кроукер направился к скамейке, где сидел человек с газетой.

— Привет, — сказал он, садясь рядом с ним.

Газета зашуршала, но ответа не последовало. Кроукер отогнул край газеты и увидел человека с болезненно-желтым лицом, родинкой на подбородке и неестественно черной шевелюрой, чуть редеющей на макушке.